Destiel one string fest.

Вы когда-нибудь видели Крылья? Да-да, именно Крылья. С большой буквы. Потому что в виду имеются вовсе не птицы, и даже не насекомые. Речь идет об ангелах. Самых настоящих. Благородных, святых, великих, всепрощающих ангелах господних. Вернее, об одном конкретном ангеле. Кастиэль. Это имя отдает чем-то крайне терпким: сладко-горькое с привкусом мяты и корицы. Оно перекатывается на языке, губах, обволакивает их, будто сливки. Тянется, словно патока, пахнет то жженой карамелью, то настоящим свежезаваренным кофе, то вольным, стремительным эфиром. Звучное. Красивое. Легкое и изысканное. Ласкает слух это прекрасное звучание – Кастиэль. А его владелец пахнет небом – дождем, свежестью, океаном, ветром. Дитя облаков. И глаза – синие-синие с серым проблеском, будто чистейший горный родник. Такие холодные и яркие. В них скрыта вся вселенная. В них – пустота черных дыр и свет зарождающихся звезд. В них – благодать божья. В них – грехи земные и небесные. А еще у Кастиэля есть Крылья. Они не белые. И даже не черные. Они – сияющие. У них нет цвета, нет формы и запаха. Они одновременно все и ничего. Это ангельские Крылья. Острые, жесткие, сильные, могущественные – эти Крылья способны нести на себе весь мир, рассекать вселенную напополам, разрезать пласты миров, словно нож – масло. Они сверкают ярче протуберанцев на Солнце, слепят и обжигают своим холодом и жаром. Они великие и великолепные – под стать своему владельцу. И увидеть их никому не дано. Но во всех правилах существуют исключения – небольшие, но столь значительные. Для Кастиэля существовал Дин. Единожды узрев две величественные тени за спиной ангела, человек не смог побороть в себе желание увидеть крылья наяву. И Кастиэль согласился. Глазам человека предстали они в своей земной красоте. Мощные, впитавшие в себя силу всех существующих миров, напитанные божественным блеском и адским пламенем, они не слепили, вопреки своему настоящему виду. Эти крылья имели острую форму и мягкие изгибы. Длинные, широкие, лоснящиеся в свете старой болезненно-желтой мотельной лампы, глубокого темно-фиолетового цвета перья дышали. В их теплой глубине змеились молочно-белые молнии. У основания своего крылья имели насыщенный оттенок ночного неба, в котором сверкали мириады звезд и комет. Казалось, дотронешься – и в твою ладонь упадет весь космос. И человек протянул руку. Нерешительно, боязливо дотронулся самыми кончиками грубых дрожащих пальцев до этой великолепно чистой материи, из которой сотканы были крылья ангельские, и задохнулся от изумления. В том месте, где плоть земная коснулась плоти небесной, перья окрасились ярчайшей белизной, в которой засверкало самое настоящее серебро. Этот клочок света начал разрастаться, как только Дин Винчестер пропустил космос сквозь пальцы. Серебро заструилось по дрожащему крылу, влилось, будто молоко, в вены, взорвало тьму изнутри. Человек схватил, сжал перья в своих ладонях, глядя, как белизной окрашивается ночное небо, как тьму поглощает благодатный день. Серебро бешено путалось в перьях, скакало, вилось, змеилось, будто живое, скользило по рукам смертного, будто прочные нити привязывало ангела к праведнику. Сердце в его груди заныло, заметалось в клетке ребер – потребовало обнять, прижать, впитать этот свет. Присвоить его себе, и никому больше не отдавать. Даже Кастиэлю. Зарывшись в сияющие перья лицом, руками, почти всем своим грешным телом, Дин Винчестер ощутил себя почти святым. И лишь когда первые волны эйфории чуть улеглись, он наконец-то почувствовал, как дрожит в его крепких объятиях ангел. Кастиэль задыхался, впиваясь руками в собственные крылья. Вокруг его тонких пальцев все еще густой патокой вилась тьма. А молочные молнии путались в перьях, мечась по последнему уголку ночи, словно дикие звери – по маленькой клетке. - Кас… Кас… Господи, - человек переплел их пальцы, накрывая тьму потоком света. Последние клочки ночи медленно, нехотя стали рассасываться, растворяясь в чистейшей белизне. Поймав кончик сияющего пера губами, он потянул его на себя, и ангел рванулся в его руках, запрокинув голову. В синих глазах лихорадочно плясало пламя безумия. С красивых, сухих губ сорвался глубокий бархатный стон. – Боже, Кастиэль… Ты прекрасен… Крылья затрепетали, задрожали, забились в приступе паники. Ангел содрогался, часто, поверхностно дышал, до боли стискивал пальцы своего человека, будто больной, доживающий свои последние часы в адской агонии. Он дурел от прикосновений. Все тело его пылало, а крылья – его прекрасные крылья – казалось, были объяты беспощадным пламенем в тех местах, где коснулись их руки Дина Винчестера. Где были его губы, где перья дрожали от его дыхания, где пальцы тянули за пушистые кончики. Человек повалил своего ангела на старую, скрипучую, узкую и неудобную постель. Кастиэль больно ударился затылком о деревянную спинку, неловко подмял под себя крылья, и тут же взвыл раненным волком, когда человек резко распрямил одно из них, припадая к основанию перьев горячими губами. Волны чувств и эмоций поглощали небожителя с головой, выжигая все мысли и желания, кроме одного – животной страсти. Язык человека прошелся вдоль длинного, мягкого пера, и Кастиэль окончательно ослеп. Он больше не видел ничего, кроме своего праведника, что сейчас целиком и полностью обладал его телом, его разумом, его благодатью. Его Крыльями. - Дин! Свет сорвался с кончиков перьев, заливая все вокруг. Губы человека нашли уста ангела, а руки зарылись в пылающие перья, грубо сжимая их, сминая и практически вырывая с основанием. Серебряные молнии вспышками заметались по стенам, потолку и полу. Затрещали стены, замелькало электричество, захлопали лампочки, разбились оконные стекла. Ангел приник всем телом к своему человеку, растворяясь в нем, словно космос в белизне, влился в его вены и наполнил смертного своим светом. А Дин Винчестер принял его. - Теперь ты мой, ангел Кастиэль. Только мой. - Только твой, Дин. До скончания миров.