Музыкальный сборник

Сладкий сон погасил глаз ласковых пламя. Тихо губы твои чуть трону губами я, А на губах твоих усталый день затих. Ты сладко спишь, а я шепчу тебе, родная: «Спасибо за день, спасибо за ночь, Спасибо за сына и за дочь, Спасибо за то, что средь боли и зла Наш тесный мирок ты сберегла».

Нет в мире слов, чтобы выразить то, что испытывал Донни. Трепет, щемящая нежность, восторг и страх потерять его Чудо. Да, Чудо. Это слово, сколько Донателло ни перебирал, было наиболее подходящим. Поздним вечером он глядел на одну из составляющих этого Чуда — без неё бы ничего не было. Рыжее счастье разметало волосы по подушке. Не дождалась его после работы. На прикроватной тумбочке заложенная книга, значит, читала перед сном. Ждала. И от этого внутри так тепло, что, кажется, можно отогреть вечные льды на полюсах Земли. Дон не спешил ложиться в постель, где он не один, где его всегда ждут — уже пять лет, кто бы подумал! — а только смотрел. Она всё так же красива, его ненаглядная принцесса. Первые морщинки такая мелочь, и идут ей. Эйприл, по мнению Дона, идёт всё. Бурные годы пролетели, побили их, отняли что-то, а что-то — подарили. Они научились ценить тишину — спокойную, а не тревожную, предбоевую. И шум они тоже научились ценить — когда в кухне играет музыка, под которую готовит Эйприл или Майки; когда играют дети; когда Лео с Рафом в шутку спорят о том, что лучше посмотреть, или кто кого ночью пихал во сне. Привычный, родной шум. Он означал, что все в порядке, все дома, кое-где потрёпанные, но живые, и это главное. Не нужно срываться с места, планировать спасение мира или хотя бы своих панцирей. Иногда не верилось. Казалось, действительность лишь прекрасный сон. «Мог ли я помыслить, что ты станешь моей женой? — лаская взглядом свою любимую, размышлял Дон. — Нет, конечно. Я надеялся, старался привлечь к себе твоё внимание, причём иногда очень глупо. Хотел быть нужным, полезным… Не знаю, настолько же я нужен тебе, как ты — мне. Ты ведь знаешь, что необходима мне, как воздух?» С появлением Эйприл его мир заиграл красками как никогда прежде. Границы раздвинулись, пропуская её в семью. Наверное, Сплинтер почувствовал, что она может стать частью их семьи, их маленького Клана. Дал ей тэссен, учил и направлял. Фактически назвал дочерью. Донни был признателен отцу за его понимание и доброту, молчаливую поддержку и терпение. И братьям тоже был благодарен. Хотя тогда, когда Дон предложил Эйприл «официально» съехаться (до этого съезды-разъезды носили стихийный характер, то она придёт к нему с ночёвкой, то он к ней на съёмную квартиру заглянет) он испытывал по поводу братской заботы весьма двоякие чувства. С одной стороны приятно, что заботятся, любят и всячески поддерживают, но с другой… Панцирь, ему никогда не было так стыдно… Донателло целиком и полностью погружается в счастливые хлопоты: расширение спальни за счёт мастерской — дело трудоёмкое, но он счастлив. И бить стену, и ставить новую, а после оформления стен ещё с мебелью разбираться… Как иначе, если это для них с Эйприл? «Эйприл ведь должна бы уже подойти, глянуть, стоит ли стелить ковёр…» Он выходит в общий зал, но любимой нигде не видно. «Может, прошла в кухню? Но почему не поздоровалась даже?» Его колет нехорошее предчувствие. Тревоги постоянно дёргают, кажется, что вот-вот Эйприл скажет: «Знаешь, милый, я поняла, что не смогу так». И попрощается с ним навсегда, забрав с собой его кровоточащее сердце. Что тогда делать, он с трудом представлял. Донни обходит логово, почти ожидая услышать… — Что за грязные намёки?! — возмущается Эйприл. — Ну вот такие вот, — а этот нахальный с откровенным вызовом голос не может принадлежать никому, кроме Рафа. — Я только предлагаю тебе, так, на правах будущего родственника, хорошенько подумать, взвесить. А то ведь назад дороги не будет. Нет, будет, конечно, только я тебе в таком случае советую бежать до канадской границы сломя голову. — Это угроза, Рафаэль? — Что ты, ни в коем случае! Но намотай себе на уши, нос или куда там. Если в итоге ваших отношений сердце моего брата окажется разбито… Запомни то, что я сказал. Как бы Дон ни выспрашивал после, Эйприл так и не призналась, чего же ей тогда наговорил Раф. И на осторожный вопрос, обижена ли она, девушка отвечала расплывчато: «Это было жёстко, но справедливо, милый. Я понимаю, почему он это сказал, и рада, что твои братья за тебя в огонь и в воду, потому что мне самой, при всём желании, никогда не быть на одном уровне с ними, и, случись что, лишь они тебя вытащат». Донни благодарен ей за это понимание, за умение взглянуть за первоначальную обиду (а ведь было девушке и больно, и обидно, Дон достаточно знал о тактичности брата, чтобы не сомневаться — ударил по больному), за то, что не испугалась и не ушла. А что касается Рафаэля, этот окончательно поверил в искренность и серьёзность любви Эйприл к Дону, только, когда парочка сообщила о будущем прибавлении. Вот тогда Раф оттаял и, хоть временами ворча, но с радостью принял роль заботливого дядюшки. Да и сам Донни с трудом верил, что стал отцом. Сразу дважды. И за эти два комочка счастья он готов неустанно благодарить Эйприл — то, что она не побоялась пройти этот путь с ним. То, что они обрели, стоит всех трудностей, всех, что были и наверняка ещё будут на их пути. Остаётся надеться, что ничего слишком опасного не свалится на их головы, хотя бы пока дети не подрастут. Но, как бы ни повернула жизнь, он счастлив. Хотелось бы поцеловать Эйприл, но будить жалко. Она ведь устала за день, даже при больших зелёных няньках забота о двух детях и о семейном быте отнимает много сил. Вместо этого Дон тихонько прошёл в детскую. Его тянуло туда, словно магнитом. Он боялся упустить даже минуту с ними, его детьми. Боялся не быть им достаточно близким. Майки вон, внимания уделяет едва не больше самого Донни. А у Донателло работа, бывает, не вырваться до поздней ночи или утра даже. Страх, что мучил его после того, как Эйприл узнала о беременности, помимо очевидного ряда (включающего осложнения, болезни, аномалии и… кое о чём он старательно избегал думать) — оказаться для своих детей почти что посторонним, неинтересным. Любимая много времени потратила на увещевания, что всё будет хорошо, что молодых родителей часто волнует, станут ли они хорошими для своих детей, и смогут ли правильно воспитать… Глядя на спокойно сопящих малюток, Донни каждый раз клянётся сделать всё, что в его силах. Лео всегда говорил, что это самое главное… — Почему ты так расстроен? — спрашивает старший брат. Донни шмыгает носом и вытирает глаза кулаком. Признаваться в своих проблемах кажется глупо, но Леонардо всегда располагал к откровениям. — Я хотел подарить ноутбук отцу. На День Мутации в благодарность за всё, что он для нас сделал. Только… только не получается! Ничего не выходит… Лео присаживается рядом и кладёт ладонь брату на плечо. Он смотрит с таким пониманием, что обида на свою косорукость рассасывается. — Ты ведь сделал всё, что в твоих силах? — Конечно! — пылко восклицает Дон. — Всё разобрал и перебрал! Похоже, сырость убила… — Видишь, ты старался. Это главное. И не переживай, подаришь Сплинтеру в следующий раз, а в этот… ну, я думаю, отец будет рад, если мы подготовим ему подарок вместе.

***

— Прости, я виноват, что тебя зацепило, — сокрушается Дон, делая лидеру перевязку. — Не переживай ты так, это же всего лишь царапина. — Строго говоря… — Донни, ты защищал Майка. Ты не мог разорваться и прикрывать нас обоих. Всё, что мог, ты сделал, и я тебе за это признателен. Да, Лео был прав. Важно выложиться на полную и надеяться, что этого достаточно. И важно делать всё с любовью. «Когда-нибудь наши дети подрастут, — со светлой грустью думал он, поправляя сбившееся одеяльце. — Хотел бы я, чтобы они были так же счастливы, как я сейчас…» — Родной, ты снова здесь? — промолвила шёпотом Эйприл. — Я разбудил тебя? Прости. Я только… — Снова кормишь своих тараканов, — дружелюбно улыбнулась рыжая. — Пойдём в кровать? — Да, я сейчас. Минутку. Он вздохнул, чувствуя, как уходят тревоги, а в душе поселяется мир. «Спасибо, родная. Нет, родные. Все вы — моё любимое чудо. За всё спасибо».