Неделя дазацу 2: день первый. Обмен телами.

      Дазай жалел, что в свое восемнадцатилетие не проснулся в теле человека, которого считал ближе кого бы то ни было, которого сильнее всего хотел назвать своим соулмейтом. Юноша чувствовал укол обиды в груди, но потом пришло облегчение — у него все еще никого нет, он не сможет опозориться перед тем, кого ему подарила судьба, потому что она и не дарила ему никого вовсе. Осаму было не важно, женщина ли это будет, с которой у него появится возможность совершить долгожданный двойной суицид, мужчина ли, единственный способный понять его и принять без осуждения — в их мире соулмейты не обязательно становились любовниками, но обязательно тянулись друг к другу, дополняли друг друга, излечивая душевные раны. Ходили слухи, что чем ближе соулмейты становились, тем сильнее они чувствовали друг друга, ощущали малейшие колебания в эмоциях, даже могли читать мысли друг друга, какими бы мимолетными они ни были. Эта чепуха воодушевляла... но в то же время пугала. Дазай не был готов к тому, чтобы ему лезли в душу, однако суть близости с соулмейтом заключалась в том, чтобы обоим было комфортно, и мысль, что родственная душа поймет, как сильно ему нужно пространство, успокаивала.       В девятнадцать Осаму даже не вспомнил, что у него был день рождения, а размышления о так и не появившемся соулмейте надолго в голове не застряли — у него были другие заботы. Новые документы, скитания по самым дальним уголкам Йокогамы, дешевым мотелям и хостелам.       В двадцать мужчина проснулся с похмелья, посмотрел на себя в зеркало — измученного, израненного в собственных самоистязаниях, с темными кругами под глазами — и подумал, хорошо, что родственная душа не заняла его тело в этом году, иначе ему было бы до отчаяния стыдно перед человеком, который волей-неволей, а связал бы свою жизнь с его. Дазаю было жаль своего соулмейта — ему достался суицидник, пьяница, шулер, и все это в одном лице — он не представлял, у кого получится справиться с таким, да еще и с таким сродниться. А потом к Осаму пришло осознание, что он может очнуться в чужом теле в любой день — насколько он помнил, это происходило именно в восемнадцатилетие младшего, а он уже таковым не являлся. У Дазая появился почти ненавязчивый страх каждого нового дня. Больше он боялся только, что его соулмейт вообще еще не родился.       В двадцать один Осаму расслабился по этому поводу, совсем чуть-чуть — судьба больше не пугала его, ведь он мог когда угодно покончить с собой и проучить ее, а мысль о том, что он Пустой, отчего-то давала почувствовать себя спокойнее и увереннее. Знакомые говорили: «Не стоит ставить крест на себе, ты еще найдешь ту самую, — они были уверены что это окажется девушка, — не сомневайся». Дазай только неловко улыбался коллегам, коротко кивал, но повторял про себя: «Никто мне не нужен, никто, никто».       К двадцати двум он уже совсем обосновался в Агентстве, заработал себе неплохую репутацию, хоть Куникида часто звал его ни на что не способным лентяем, но дела он раскрывал отменно, лишь бы интересные были. Его личным маленьким успехом стал новичок — подающий надежды эспер, такой наивный и такой светлый, но таящий в себе огромную силу. Ацуши был совсем мальчишкой, однако Осаму ни разу в нем не разочаровался и не пожалел, что взял его под свое крыло. Конечно, были проблемы из-за его чрезмерной эмоциональности и комплекса жертвы, но парень быстро рос, преодолевал трудности, и пусть Дазай об этом не знал, он многим ему помог. Дал мотивацию. Надежду. Повод продолжать жить — пусть в момент их встречи единственной целью Накаджимы было обокрасть первого встречного. Честно говоря, Осаму гордился тем, что поспособствовал созданию второго поколения черного дуэта, хотя назвать пару Рюноске и Ацуши «черной» язык не поворачивался — уж слишком «белым» мальчик-тигр был. Впрочем, их объединение прошло успешно, а Йокогама была спасена, и Дазай понял: спасать людские жизни намного приятнее, чем их отнимать.       Осаму не ожидал, что весной его настигнет самый большой его страх и самое большое его желание. Он проснулся ранним утром пятого мая, недовольно выключая будильник, не сразу осознавая, что мелодия отличалась от той, какую он всегда ставил. Затем Дазай вспомнил — он совсем не ставил будильник — и поспешил снова взять в руки телефон. Чужой. Не его.       И только тогда он заметил, что чужими были еще руки, которыми он управлял.       Никаких бинтов. Никаких шрамов. Немного бледноватая кожа, аккуратные пальцы, короткие ногти — Осаму сел на футоне, касаясь своих-не-своих рук, и почувствовал, что это совершенно по-другому, не так, как если бы он касался самого себя в своем теле. Ощущения были непривычны, новы, словно он только-только родился и теперь полноценно мог воспринимать мир, всякое прикосновение будоражило сознание, отзываясь нервной дрожью, вызывая мурашки, но это даже было... приятно. Дазай мял свои ладони, гладил запястья, предплечья, и все это было, будто впервые, как первый поцелуй или первый оргазм, только осмысленнее, глубже. Первое прикосновение к руке... Первое прикосновение к плечу, первое объятие самого себя — Осаму еще не знал, кто его соулмейт, но он был благодарен ему за то, что тот подарил ему эти незабываемые сокровенные ощущения. Дазай чувствовал, что находился в теле парня, но решил убедиться и приподнял одеяло — да, худой парень; мужчина даже почувствовал облегчение от того, что ему не придется сталкиваться со всеми прелестями особенностей организма противоположного пола.       Только потом Осаму огляделся.       И осознал, что он находился в здании своего общежития — разные комнаты все равно были слишком похожи друг на друга, и не составило труда определить, что это за место.       Кто? Кто это мог быть? Миязава слишком юн, Танизаки и Куникиде уже давно за восемнадцать, да и дни их рождений он запомнил, и они были не сегодня. На самом деле... Дазай понял это раньше, еще когда заметил мельтешащую с правой стороны длинную светлую прядь волос. «Из всех людей в мире моим соулмейтом стал мальчишка, живущий буквально за моей стеной... Хах!» Осаму тронул эту длинную прядь, выдохнул с улыбкой, не зная, он больше рад, или взволнован, или напуган тем, что ему придется столкнуться с Ацуши и объяснить ему, что, оказывается, они так близки. Дазай вскочил с футона, быстрым шагом выпорхнул из комнаты на веранду и вторгся в свою квартиру — он редко когда запирал дверь.       Было так странно смотреть на самого себя — он действительно выглядел так, когда спал? Приоткрытый рот, тихое сопение, раскинутые в разные стороны руки и ноги... Осаму коснулся плеча Накаджимы — своего плеча — осторожно потрепал, начал трясти, приговаривая:       — Ацуши-кун... Ацуши.       Дазай нервно дернулся, уж слишком непривычно было вместо своего голоса слышать чужой.       Накаджима просыпался в своей манере, протирая глаза кулаками и сонно глядя перед собой, и это совершенно не вязалось с телом Дазая, которое он занял — настолько милые вещи оно не могло воспроизводить физически. Парень удивленно распахнул глаза, резко сев на постели, чуть не упал, вовремя упершись руками в матрас.       — Прости-и, — виновато протянул Осаму. — Наверное, у тебя сейчас болит голова, я вчера... пил перед сном.       — Ч-что... — Ацуши запнулся на полуслове, осознав, что говорит не своим голосом. Господи, он еще не понял?       Но вот Накаджима тоже посмотрел на свои руки и увидел на них бинты. Его глаза округлились, непонимание и страх исказили лицо, и он вновь перевел взгляд на Дазая, пытаясь осознать, что происходит, почему перед ним — он, а сам он — и не он вовсе?       — Так, тихо, успокойся. Все в порядке. Это я, Дазай, помнишь такого? — он тепло улыбнулся и подобрался поближе, беря чужие руки в свои. — Только сейчас я в твоем теле, а ты — в моем. Мы соулмейты, Ацуши, — произнес Осаму, немного волнуясь. — Сегодня тебе исполнилось восемнадцать, поэтому это произошло.       — Дазай-сан? С-соулмейты?..       Слышать свое имя из собственных уст очень смущало, но Осаму словно почувствовал... облегчение. Они смотрели на самих себя, но видели друг друга, они держались за руки и были единым целым, казалось, сами их души слились воедино. Дазай чувствовал, как пустота внутри него стягивалась, заполнялась теплом, а еще он чувствовал... что Накаджима испытывал то же самое. Больше не одни. Пусть такие разные, еще не знающие, насколько близкими они могут стать, они были вместе, и казалось, это навсегда.       Сначала Осаму долго объяснял, что к чему. Потом ему пришлось успокаивать смущенного Ацуши — парень не представлял, как сможет пережить целый день в чужом теле, но в итоге они сошлись на том, что помогут друг другу с этим справиться, и стало немного легче. Душ, переодевания, завтрак, неловкое молчание, первая попытка начала нормального разговора — и они окунулись друг в друга, так долго и практически без остановки говоря обо всем на свете, что пара не заметила, как стрелка часов уже перевалила за полдень. Дазай предложил провести остаток дня вместе, и они отправились на прогулку в город — кафешки, парки, площади, достопримечательности. Окружение менялось, но неизменным оставалось одно — бесконечные разговоры, наполненные искренним интересом, где-то сочувствием, где-то грустью, а где-то радостью. Оказалось, у них много общего. Оказалось, у них обоих шрамы болят в непогоду. Оказалось, они оба никогда не писали писем — потому что попросту было некому. Ацуши признался, что думал о смерти, но долго не решался покончить с собой, потому что боялся, что упустит что-то важное, что дала бы ему жизнь потом. Осаму признался, что давно бы убил себя, если бы не хотел так сильно узнать, что будет дальше. А потом дал обещание одному очень важному человеку...       Дазай открылся ему так, как не открывался никому, и слишком поздно осознал это. Но Накаджима понимающе улыбнулся и предложил выпить горячего шоколада, чтобы отвлечься от горьких мыслей о прошлом.       Вернувшись в общежитие к полуночи, они решили, что не заснут, чтобы узнать, как долго смогут пробыть вне своих тел, поэтому ввалились в квартиру Осаму и чуть ли не до самого утра играли в портативную приставку. К сожалению, они заснули в процессе, а проснулись уже как обычно, но с тех пор кое-что поменялось — Дазай и Ацуши стали больше проводить времени вместе.       Их жизни наполнились легкостью, нежными взглядами и теплыми улыбками. Они действительно стали близки — Осаму начал позволять себя ненавязчиво обнимать, а Накаджима впервые попробовал алкоголь с его легкой руки. Ночевки друг у друга, просмотр фильмов, готовка, совместные завтраки, обеды и ужины — все было впервые, все было приятно и волнительно. С близостью крепчала связь, и слухи оправдали себя — пара стала замечать перемены настроений друг друга, слышала обрывки мыслей, а оказалось, что, соприкасаясь плечами, они могли даже общаться про себя.       Соулмейты. Практически лучшие друзья.       На опасных заданиях им стало намного проще понимать друг друга. Ацуши всегда знал, какую выходку выбросит Дазай, чтобы поддержать его, а тот предчувствовал, как парень будет двигаться, поэтому ему было легче прикрывать его спину. Их чувства будто перерастали во что-то большее. Они частенько спали на одном футоне под одним одеялом, ночами прижимались друг к другу, словно их сердца желали больше тепла, больше близости, сплетали пальцы, переглядываясь, совсем не придавая этому значения — друг перед другом они были максимально открыты, не нужно было слов, не нужно было лишних мыслей.       Но с каждым днем им становилось мало.       Было сложно понять это желание прильнуть потеснее, обнять покрепче, но они принимали его, гладили друг друга по плечам, макушкам и щекам, терлись носами, сладко сопели во сне. Это было так волнительно и так смущающе, но странные чувства были сладки и наполняли их души сокровенным счастьем.       А в одну из ночей Осаму захотелось еще больше. Накаджима слышал его мысли, чувствовал их и был пронизан ими, как своими, поэтому страха или беспокойства совсем не ощущал. Он тоже этого хотел. Дазай придвинулся, обхватил ладонями его лицо и осторожно коснулся губами губ, мягко сминая. Ацуши замер в неверии — он сделал это — в пурпурно-золотых глазах переливался нежным блеском испуг вместе с немым вопросом, который совсем не было смысла задавать вслух. Слова прекратили иметь смысл — остались только чувства, терпкие, мягкие, будто пушистые, словно щекочущие что-то внутри, в их головах было столько мыслей, но ни одна из них надолго не задерживалась в сознании, они буквально общались эмоциями, передавали их друг другу, и ощущения усиливались в разы.       Накаджима ответил, прикрывая глаза, Осаму судорожно выдохнул, тяжело дыша; они целовались мягко и сухо, осторожно чмокали друг друга в губы и не решались продвигаться дальше — это и так было для них слишком много. Отстранившись, Ацуши улыбнулся счастливо, глядя Дазаю в глаза, чуть ли не плача и думая только о том, как же прекрасен его соулмейт, а сам мужчина размышлял, что Накаджима не менее прекрасен, и эти мысли смущали их обоих. Ацуши просто уткнулся в чужую грудь, обнял крепко-крепко, не помня себя от смущения, и в его голове промелькнуло «возлюбленный» — не его, чужое.       Они переглядывались на работе, не могли сдержать улыбок, смущались и старались не говорить о произошедшем, но каждый из них думал об этом и знал, что другой думал о том же. Круговорот мыслей не давал им сказать ни слова — они знали слишком много и в то же время не знали ничего.       Вернувшись домой, пара закрыла за собой дверь, замерла на пороге, глядя друг другу в глаза, и Накаджима неуверенно сделал шаг, приподнялся на носочках, целуя соулмейта в щеку, так нежно и невинно, что волну умиления Осаму Ацуши почувствовал сам. Мужчина обнял его и прижал к груди, чувствуя, как чужие пальцы стиснули ткань плаща на спине.       — Мы дома.       Мало, мало, им хотелось ближе, кожа к коже, Дазай даже стал снимать бинты перед сном, а Накаджима — футболку, лишь бы можно было касаться голых плеч, вести ладонями по горячей шее, груди, льнуть, оставляя теплые поцелуи на ключицах и костяшках пальцев. То Ацуши утыкался носом в чужую грудь, то Осаму обнимал его со спины, дыша ему в затылок и целуя его в шею. Когда мужчина обхватывал обеими руками его за талию, Накаджима непременно накрывал их своими, и они чувствовали себя в безопасности в объятиях друг друга.       Их поцелуи становились все увереннее, глубже. Впервые почувствовав язык Дазая своим, Ацуши залился нежным жаром, запылал, онемевшими руками обнимая его за шею, смущаясь, но больше от того, что от всех этих влажных чмоков у него потяжелело в паху, густо запульсировало, начиная течь. Парень отстранился, чувствуя себя неловко, но Осаму знал, в чем причина, и продолжал целовать, мокро сцепляясь языками, вжимаясь губами в мягкие губы — было слишком хорошо, чтобы обращать внимание на чрезмерное возбуждение сильнее, чем стоило.       Дазай уронил Накаджиму на спину, торопливо нависая, вжался бедрами в бедра, потираясь через ткань, толкаясь, и в глазах закружились снопы искр, фейерверками бегущие под веками, распускающиеся в самом сознании горячими нежными цветами — так странно было чувствовать свое собственное желание и чужое, не менее сильное.       Взъерошенные, распаленные, исступленные, они лишь целовались, боясь по-настоящему коснуться друг друга между ног, но зарывались друг другу пальцами в волосы, едва царапали плечи, притягивали к себе ближе, снова и снова откладывая эту более тесную близость.       Однако Осаму больше не мог молчать.       — Ацуши-кун, нам нужно об этом поговорить. Вслух, а не как всегда.       Накаджима знал, что Дазай хотел сказать, но кивнул, залился краской, подсаживаясь ближе — они обедали, сидя на футоне за низеньким столиком, и чашки их почти опустели.       — Кажется... я люблю тебя, — проговорил Осаму, обнимая его за плечи. — Больше, чем кохая, больше, чем соулмейта. Мх... Впрочем, ты и так это знаешь, солнце мое. — Он поцеловал Ацуши в висок и глубоко вдохнул запах его волос, набираясь смелости, а парень мысленно поддерживал его, и не почувствовать это было невозможно. — Нет ничего удивительного в любовной связи соулмейтов. Поэтому... Я хочу быть ближе. Хочу стать с тобой парой.       Накаджима задрожал от смущения, прижимаясь, и тихо пискнул:       — Я тоже... тоже хочу.       Сердца обоих затопило облегчением и любовью, и больше не было никаких преград тому, чтобы зайти дальше.       Они трогали друг друга смелее, гладили, постанывали, отдаваясь новым ощущениям — у Ацуши все было впервые, а Дазай ни с кем и никогда не испытывал подобного. Осаму щипал Накаджиму за соски, тер их, чувствуя, как парню от этого хорошо, а тот тяжело дышал и обнимал любимого, сминая его ягодицы. Пара была напряжена и смущена, но Дазай начал щекотать Ацуши, хитренько ухмыляясь, тот ответил тем же, истерично смеясь, и они оба глупо захохотали, улыбаясь, соприкоснулись улыбками, поцеловались вновь, утопая в нежности.       Посмотрели друг другу в глаза, неловко краснея.       Они по очереди запустили руки друг другу в белье, осторожно сжимая друг друга, Накаджима подавился воздухом и спрятал лицо на чужой груди, прикрывая глаза, но стараясь продолжать, мять чужую плоть пальцами, щупать головку и пачкаться в теплой сочащейся смазке. Тяжелое дыхание, дрожь, сплетенные свободные руки и нежные поцелуи в макушку — Дазай сходил с ума от рваных неуклюжих движений своего мальчика, лизал его за ушком, посасывал хрящик, перемещаясь на шею.       Стыд плыл по их лицам, топил в своем омуте, и они не смели смотреть — лишь чувствовать, вздыхать, глушить голоса, со стуком сталкиваясь зубами в новых сладких чмоках. Пара влезла под одеяло, приспуская штаны, стало жарко, тесно, неудобно, но так хорошо, когда они вжались друг в друга, соприкасаясь членами, смыкая их в кольце пальцев, что не хотелось обращать внимания на эти мелочи. Они прихлюпывали предэякулятом и слюной, задыхаясь в экстазе, постанывали, то отворачивая головы друг от друга в слабости от смущения, то наоборот, приникая к губам, обхватывая их своими. Ацуши было приятно до одури, он чувствовал, что Осаму было так же приятно, и от этого удовольствие усиливалось во много раз — как же прекрасна была эта близость соулмейтов! В глазах поплыло, они смазанно ткнулись друг другу в губы и кончили слишком быстро, но общий оргазм, скрепленный связью, прошил их тела, разливаясь жарким наслаждением.       Дазай продолжал ласкаться, размазывал по их животам сперму и массировал чужие яички, целуясь, сплетаясь языками много, мокро, посасывая истерзанные губы.       Лишь ночи были полны услады сокровенных желаний.       Они не дрочили друг другу днем, не принимали душ вместе — не могли, слишком стеснялись себя и собственных тел, хотя их вещи давно перемешались, а их раздельные комнатки в общежитии стали общими. Гулять вместе, веселиться вместе, заваливаться домой и падать на футон, в объятия друг друга — чтобы ночью погасить свет и разжечь огонь, что вечно томился в их сердцах.       Девятнадцатого июня снова произошло то, что дало начало их тесным отношениям — они поменялись телами. Теперь это будет происходить два раза в год на дни их рождения. И так до самой смерти.       Осаму не мог себе позволить упускать такой шанс, когда чувства усиливались не только связью, но и ощущениями чужого тела, трепетными, будто новыми. Поздним вечером того дня, когда они устали гулять и вернулись в покойную тишину своего дома, он разделся догола, даже не оставив белья, и прижал колени к груди, вжимая голову в плечи, глядя с надеждой на Накаджиму — он поймет, он знает его. Ацуши закусил губы, глядя на самого себя. Парень слышал чужие мысли, мольбы, желание попробовать и сам наполнялся ими, поэтому опустился рядом с ним на футоне и разделся тоже, пусть более неловко, но покорно.       И вот они сидели друг перед другом, обнаженные не только плотью, но и разумом, и так же, как и в первый раз, смотрели на самих себя, но видели друг друга. Они смущались еще сильнее, чем когда были в своем нормальном состоянии. Однако им нравилось то, что было перед ними.       Было странно целовать свое тело, но Дазай целовал, сливался с Накаджимой губами, ласкал языком его шею, ключицы, зацеловывая шрамы, которые принадлежали не Ацуши — ему. Он осторожно опустил его, устраиваясь между его ног, вылизал бедра, чуть покусывая кожу, оставляя хоть едва видные, но довольно болезненные метки — мужчина мог испытывать отвращение к себе сколько угодно, но желание сделать Накаджиме приятное было сильнее. Осаму вжимался губами и зубами, зарывался носом в курчавый лобок, опаляя дыханием стоящий, налитый кровью член, он лизал и сосал, сплетая с любимым пальцы, гладил низ его живота, терся о постель, чувствуя острую неудовлетворенность.       Ацуши скулил, борясь с собой, хватался за простыни, цеплялся за его руку и в итоге не выдержал — перевернул Дазая, седлая его бедра, поцеловал страстно, царапая плечи, потираясь ягодицами о его пах, наслаждаясь им. Желание овладело парнем, и ставить засосы на собственной коже больше не казалось неправильным — Накаджима хотел его до пульсирующего кома в глотке, до чешущихся зубов и судорожно стиснутых на плечах пальцев, и плевать, что плечи были его собственные.       — Ацуши-кун, — нежным голосом Дазая произнес мальчик-тигр, укладывая на свой пах чужую руку, сжимая пальцы у основания, ведя пару раз. Горячо... Осаму посмотрел на него мутным взглядом суженных зрачков, обрамленных перламутровым золотом радужки, и улыбнулся, присоединяясь к его игре:       — Дазай-сан, — сладко выдыхая, приподнимаясь на локтях, чтобы сесть и закинуть чужие ноги на свои бедра.       Придвинуться, кусая в шею с упоением. Засосать кожу, оставляя яркий засос.       Их пальцы сплелись вокруг скользкой пылающей плоти, часто задвигались, выплескивая чувства, и взгляда больше отводить не хотелось, и чувствовалось все острее и насыщеннее, будто кто-то выкрутил контрастность на полную. Теперь они стонали в голос, потеряв всякий стыд, совесть, здравомыслие и рассудок — была только связь, бегущая магмой по венам, будоражащая остатки сознания, играющая на общих, единых эмоциях.       Сперма брызнула из головок, пульсирующее продолжая вытекать, Осаму и Ацуши изможденно схватились друг за друга свободными руками, мокро лениво целуясь, сталкиваясь ртами в новом поцелуе, сбивающемся на каждом движении губ, и выдохнули, обнимаясь крепко, падая набок на футон.       Когда они открыли глаза, то увидели друг друга — они вернулись в свои тела прямо в процессе.       Дазай улыбнулся, поглаживая возлюбленного по щеке, и зашептал про себя то, что только Ацуши мог услышать.