Долг и верность

      

Киан

      Знаю, о чем мог бы подумать случайный наблюдатель, если бы рискнул примерить на себя мою жизнь. Но он ошибался. Наказание от рук Госпожи не было похоже на унижение и отчаяние, которые душили меня на помосте три года назад. Или четыре. Я даже успел забыть о том, как выживал на плантациях после убийства Императора. Забыл, как почти каждую неделю спину полосовала плеть, нередко доставалось и кнутом. Тогда приходилось отлеживаться по несколько суток. И боль была такая, что вообще не пошевелиться. А двигаться нужно было и работать тоже. Если бы хоть еда была нормальная, а так существовали на одной ненависти. Те, кто нашел в себе мужество, успели залезть в петлю — сохранить честь было для них важнее жизни. Наверно, я тоже принял бы такое решение: разозлить очередного надсмотрщика из тех, кого сослали на поля за позорную службу, было несложно.       Или нашел бы другой способ. Если бы не Келла… Она родилась рабыней, как и ее покойная мать. После первых недель рабства я стал свидетелем того, как ее отца забили насмерть. Ребенку не было и шести лет, и я знаю, что никто бы ей не помог. С истощением и побоями девочка не прожила бы и месяца. И тогда у меня появилась цель. Я понял, что больше не копаюсь в прошлом и не ищу смерти, что все надежды ведут к одной. Я должен был спасти Келлу, раз не смог уберечь тех, кто мне доверился, и стал защитником, каким был для Его Величества Императора и его сыновей.       И я справлялся. Шесть долгих лет, пока она росла в тени хилого ивняка, хрупкая и болезненная. Делал все, чтобы она могла жить, какой бы ни была цена. Вот только не уследил и не заметил, как сильно ее характер повторяет мой. Двенадцатилетняя девочка с впалыми щеками и такой тонкой фигурой, что не заметишь в толпе, украла у городского врачевателя настойку, способную сбить жар. Не знаю, как ей удалось обхитрить надсмотрщиков и пробраться в город, но знаю, что она решилась на это из-за меня. И попалась. Удары кнута раздробили бы ей кости. И мне не нужно было время на то, чтобы принять решение.       В тот день я думал, что умру. Но я не умер: лишь потерял столько крови, что неделю метался в бреду. А когда очнулся… многое изменилось. Больше не было обжигающего солнца, под лучами которого слезала кожа, не было унизительных тычков и наказаний ради удовольствия. Не было Келлы…       Когда я заново научился ходить, моя новая Госпожа рассказала обо всем, что произошло: Служба позволила выкупить только меня, но с Ее помощью Келлу удалось отдать хорошим людям. Пусть я не поверил, но позже смог убедиться в правдивости Ее слов. Госпожа могла не говорить мне об этом, вообще могла пройти в тот день мимо помоста. Но тогда еще не могла пройти мимо чужой беды, несмотря на внутреннюю борьбу, и заботилась обо мне. Я вынужден был наблюдать эти перемены, но ничего не мог изменить.       И правда в том, что даже сейчас, орудуя кнутом, Она жалела меня. Я точно знал. Госпожа изменилась за эти года, закрылась от мира и забила свои желания так глубоко, будто их и не было. Считая любое проявление воли бессмысленным и обреченным. Она называла это глупым, срывалась из-за того, что приходилось делать, и часто выплескивала злость на мне. А потом едва удерживалась от того, чтобы попросить прощения. Никто не знал, никто не видел этого. Да и не было никому дела до того, как Госпожа относится к собственности.       Чем-то Она была похожа на Келлу: в наше знакомство успела хлебнуть жизни, но еще не сломалась. И — незаметно, осторожно — я старался о Ней заботиться. И сейчас я не думал о том, что новые шрамы перекроют старые: боли я давно уже не боялся. Страх был в другом: что мне ответить, когда Она еще раз задаст вопрос? Я не могу предать Ее, не могу солгать. И не имею права выдать человека, которого уничтожил собственный брат. Но не могу не предать, чтобы спасти Ариэна.       Когда тело ослабнет, Госпожа не будет задавать вопросов: достаточно лишь прикоснуться, и Она узнает все.

Ариэн

      Я не мог не узнать этот звук и с большим трудом удержался от того, чтобы выскочить из чертовой повозки навстречу тому, кто поднял руку на очередного раба. За дело или нет — никто не должен иметь права на подобное. Но пришлось взять себя в руки: и без внутреннего сопротивления от одного рывка невероятно сильно заболели плечи. Кажется, по спине потекли капли крови, и я скривился, жалея, что не могу сейчас потратить время на регенерацию. Приникнув к дверце, я отдернул шторы и щурясь изучил то, что смог разобрать: пустошь, горы, пасущиеся лошади и ни одного человека.       Свист повторился. И все, кто принимает участие в наказании, не увидят меня сейчас. Только много ли их? Есть у меня хоть один шанс? Я быстро отдернул штору, напомнив себе однотонность пейзажа: в степи не найти укрытия, а здесь почти сразу начинались отвесные скалы. Тогда нужно вдвоем попытаться их всех убить, если только на… невольнике не будет оков. Должно получиться. Может, из-за этого Природа и не дала мне умереть: второй шанс вмешаться, пока не стало поздно.       Не рискуя проверять громкость дверных петель, я осторожно вылез в маленькое прямоугольное окошко и опустился двумя ногами на верхнюю ступень. Чуть выпрямился и потянулся к краю. Нужен был обзор, чтобы выбрать дальнейшие действия. Единственное мое преимущество заключалось в том, что они не считают меня способным держаться на ногах. И не ждут нападения.       Ухватившись правой рукой за облучок, я с трудом подтянулся, чтобы лечь на него животом и едва не забыл вовремя натянуть цепочку между запястьями. Сложно сказать, насколько сильной стала волна ненависти, захлестнувшая меня, когда я отвлекся от своих рук и увидел, что происходит. Кнут держала женщина, держала властно, с гордой осанкой. Конечно, только так она могла показать свое превосходство! А перед ней на коленях покорно стоял мужчина. Почему?! Я не знал наверняка, но не сомневался: руки у него свободны.       Секунду назад я хотел помочь, а теперь сам не был уверен: поможет ли незнакомец мне. Что если его уже сломали? Если бежать сейчас, меня не заметят.       На этот раз за свистом последовал вскрик. Я дернулся и от неожиданности чуть не слетел на землю. Нет, не оставлю. И без этого хватает за душой грехов: чего только ни приходилось делать, чтобы выжить.       Я приметил ближайшего солдата, не кочевника, как показалось вначале: видна была выправка, которую не скрыть бесформенной одеждой, и приготовился к рывку. Он стоял возле лошадей вполоборота, склонив в противоположную от меня сторону голову. Руки соединены за спиной: хорошая возможность сломать шею.       Никто ничего не услышал. Я аккуратно опустил обмякшее тело и пригнулся удостовериться, что те двое, сидевшие в позе лотоса, продолжали тихо, но настойчиво спорить друг с другом. Если попытаюсь убить одного, другой поднимет тревогу.       Среди оружия воина был лук, но за годы рабства я забыл, как им пользоваться. Другое дело — метательные ножи, которые запрещала арена, но частенько использовали гладиаторы. Я мог бы убить их одновременно. А потом попробовать прибить к земле того низкорослого, который тщательно расчесывал лошадиную гриву. И тогда нас станет поровну. Ту женщину я не считал.       Тихо срезав с конечностей лошадей веревки, я осторожно потянул за вожжи и направил гнедую в сторону моей цели. Поначалу они не обратили внимания, потом стало поздно. Для двоих смерть наступила мгновенно, но третий, что ухаживал за животным, оказался юрким и вовремя пригнулся, не забыв при этом закричать так громко, что его не могли не услышать. За беспокойным ржанием послышался чей-то голос, и я обернулся. Женщина стояла там же, всего в тридцати метрах, и смотрела на меня. Ее черные, как смола, волосы растрепались и падали на широкие плечи. А лицо… На нем не было ни одной эмоции, я не успел поймать ни гнев за то, что прервал ее развлечение, ни страх из-за того, что так легко убил ее людей. В этих почти черных глазах под такими же черными бровями не было ничего. Как будто она даже не видит меня и не понимает, что я бросил вызов. Или раб просто не достоин какой-либо реакции, как недостоин ее вереск, колышемый ветром.       Неожиданно для себя я понял, что не знаю, куда бежать. Добить того, кто увернулся от моего ножа или отразить удары двоих солдат, которые уже бежали мне навстречу, обнажив безупречно начищенные мечи. Левой рукой я поднял украденный, такой же безупречный, что можно было разглядеть свое отражение. В правой оставался последний кинжал. Я вновь поднял глаза на нее. Кажется, что время тянулось медленно, а я, наоборот — стал двигаться быстрее. С такого расстояния я мог бы и промахнуться, но невольник за ее спиной уже почти поднялся на ноги. Даже после порки он сможет довершить начатое, если не выйдет у меня.       Не теряя больше ни секунды, я замахнулся и выпустил из руки кинжал, почти в то же время скрестив в обороне мечи с подоспевшим врагом. Ненависть требовала крови, и нет ничего более действенного, чем пролить ее в поединке. Особенно когда убеждаешься в том, насколько противник слаб.       

Эвели

      Я не была готова услышать его крик. Задушенный и еще сдерживаемый, но крик. Неужели его тайна стоила этой боли? Вслед за еще одним ударом Киан дернулся вперед и выгнул спину, уже только со стоном. И я ударила снова. Пот лился по спине, но не тронул лицо. Как назло, чтобы ничто не мешало видеть последствия своих решений.       Я остановлюсь. Как только он закричит по-настоящему, я опущу руку и выброшу окровавленный кнут как можно дальше от себя. Коснусь его плеч и узнаю то, что мне необходимо знать. А потом холодно отдам распоряжение промыть раны, как будто этот раб, как и принято, не имеет для меня никакой ценности.       Как только воображение нарисовало эти картинки, исчезли все мысли. Я просто делала то, чему научилась за эти годы лучше всего: причиняла боль.       Предостерегающий вскрик заставил меня остановиться и вернуться из состояния прострации. Кричал не Киан. Сработала реакция, и я быстро повернулась кругом, надеясь найти источник звука. Вместо этого около повозки я увидела три трупа. В том, что мои люди мертвы, можно было не сомневаться. Достаточно было столкнуться взглядом с их убийцей. Сколько там было ненависти, в ней можно было бы захлебнуться, но я часто ловила в свою сторону подобные взгляды. Вот только редко раньше могла так же сильно возненавидеть в ответ.       Он их убил. Не раздумывая и не спрашивая причин. Они присягали Службе, участвовали в допросах и не знали жалости, но он не мог знать об этом наверняка: на нашей одежде не было солнечной символики. И все-таки убил. От воспоминания о том уважении, которое я ощутила к нему во время Боя, стало противно. Убийца не заслуживает ничего, кроме насилия. Такой же, как я сама.       На секунду мне захотелось зарычать от досады, но полетевший в мою сторону нож заставил перейти от мыслей к действию. Поздно, — мелькнула мысль, но как-то слишком сухо для момента объявления собственной смерти. Вот только я никак не ожидала помощи. Киан схватил меня за предплечье и толкнул, помогая увернуться. И это после ран, которые я нанесла ему собственной рукой?       Нет, неправильные мысли. Сейчас не до этих мыслей. Быстро я вытащила из-за спины оба меча и, пользуясь отсутствием внимания моего врага, присоединилась к троим моим людям. Один был сильно ранен, но пытался еще что-то противопоставить. Лекс. Лицемерный ублюдок, получивший пригретое место по наследству и отправленный в эту ссылку за свои похождения. Хотел постоять за гордость, но, если не остановится — умрет. Пришлось оттеснить с дороги.       Кажется, раб только сейчас меня заметил. И это секундное замешательство стало мне лучшей форой. Да, Тайная служба сделала меня не только палачом, но и воином. Тремя мечами мы разбили его ослабшую защиту. Он мог бы попытаться использовать свободную руку для блока, но от вертикального удара по цепи оков и параллельного — по ногам — ему было не уйти.       Заключенный обездвижен, трое моих человек мертвы, а одна лошадь до сих пор поднимала пыль по линии горизонта. Чертов борец за справедливость! Я сделала два шага вперед, возвращая один меч в заспинные ножны и опуская другой на вздымающуюся обнаженную грудь, наполовину пересеченную моей тенью.       В висках стучала кровь, но зрение не подводило, я хорошо видела тот вызов, который пламенем жгучей ненависти читался в глазах гладиатора. Я надавила сильнее, пробивая острие под кожу, и по его груди потекла кровь. Но лицо не исказилось, его потрескавшиеся и запекшиеся губы сжались в тонкую полоску. Не от боли. Этим взглядом он хотел сказать другое: «Ты никогда меня не сломаешь».       Что ж, посмотрим.