Драбблы по Емцу.

Заявка: Таня Гроттер. Медузия/Зубодериха. Кинк: тонкие пальцы, холодеющие запястья, синяки, нежность, страх. - Бедная. Не знаешь, куда податься. Здесь страшно, а там гадко. Понимаю тебя. Из всех, кого я знаю, только Медузия варит кофе по ночам. На столе стоит горелка, на горелке – старая медная турка. На турке изображено что-то восточное: мечеть, султан, бегущие люди, звон ятаганов и тяжелый дух имбиря. В неверном свете огонька фигуры оживают и водят вокруг турки бесконечный хоровод. Медузия придирчиво заглядывает в турку, хмурится. В самый последний момент, когда черное, горячее вырывается наружу, снимает ее. Ловко и стремительно пролетают над огнем ее тонкие запястья, но я успеваю заметить два темно-синих полукружия. Синяки. Меди ловит мой взгляд и смотрит безмятежно, ласково – как на напуганного ребенка. - Да, здесь страшно, Зуби. Разливает кофе по чашкам. Они убого-трогательны: фарфоровые чашечки просвечивают на свету нежно, как лепестки, у одной сколота ручка, другая безнадежно забрызгана черным. Медузия забрала их оттуда – из Тибидохса – в эту подвальную сырость, и здоровье их пошатнулось. Мне становится жаль – настолько, что хочется выть тихо и тоскливо. Вот эти самые чашки жаль. Не Медузию, такую хладнокровную и надломленную, с синяками на бледной коже. Жаль фарфор, расписанный невесомыми розами, изящную изогнутость единственной ручки. Жаль поруганную красоту нашей прошлой жизни, где эти чашки и антикварная турка были законными обитателями. Где была к месту моя мечтательность и циничный, острый ум Медузии. …мои романтично-нелепые ситцевые платья и ее безукоризненно строгие костюмы… …ее строгие научные статьи и мои сентиментальные романы… Мы выброшены оттуда недобровольно. - Ну, решайся. Я не люблю кофе, но делаю маленький глоточек – ради нее. Крепкий, горький, обидный глоток. Как я могу решиться, Меди, ну как? Как – когда мне страшно увидеть вот такие же синяки на своих руках? Скрываться? Действовать? Сражаться? Твои глаза по-прежнему – непокорные, губы – жесткой линией, упрямо вздернут острый подбородок. А я слаба – мне проще приспособиться. Да, это унизительно. Но, видимо, удобство мне важнее, чем чувство собственного достоинства. Медузия раскуривает сигарету – ей это отчаянно не идет. Не идет и старая брезентовая куртка – к точеному и надменному лицу. Нет, мне Медузии не жаль: жалеть мою любимую гордячку – нелепо и смешно. Просто мы все внезапно оказались не на своем месте. Жаль-то - себя. До слез жалко, до дрожи. Медузия смотрит на меня удивленно и печально, в чем-то даже испуганно, тушит сигарету о грязный покосившийся стол. Подходит ко мне, присаживается на корточки. Ее взгляд – снизу вверх – полон нежности и немного брезглив. Тонкими, холодными пальцами – ногти на них сломаны - по-хозяйски небрежно смахивает слезы с моей щеки. - Ну, хватит же. Помнишь, как там было? Она задумчиво опускает вниз глаза: на четко очерченных скулах – мягкие тени от ресниц. Говорит медленно, но резко. - …отказываюсь – быть. В Бедламе нелюдей – отказываюсь жить…М-м-м, как дальше? - С волками площадей – отказываюсь выть, - подхватываю я, чувствуя, как несмелая улыбка трогает губы. - С акулами равнин Отказываюсь плыть Вниз – по теченью спин.* Медузия смеется, обнажая дерзкую белую полоску зубов, в кофейных ее глазах – отчаянье. А мне уже не так страшно. С тобой мне совсем не страшно… *Отрывок из стихотворения Марины Цветаевой. Зуби же любила поэзию) Заявка: Мефодий Буслаев. Арей,Варвара. Постканон. « - У тебя температура! - Я никогда раньше не болела». …А лампа дневного света трещит и пыжится в жалкой попытке создать божий день под землей. За стеной, в переходе, гудят пьяные панки и бренчат на гитаре. Уже около двух: майский день-оборотень превратился в студеную ночь. Арей не замечает Вариного жеста: она зябнет и тянет на себя затхлый ватник. Банка тушенки, которую он для нее открыл, стоит нетронутая: Добряк, притворяясь спящим, тянет к банке мокрый-мокрый нос. Позади Арея рассеянный свет рябит сквозь щели вентиляционного киоска, ложится на пол и скользит в угол абсолютной тьмы. Варвара знает, что в том углу, под брезентом, схоронены консервы, канистра с питьевой водой и газовая горелка. Неплохо бы чаю, и чтобы побольше сахара – Варя любит переслащенный. Сладкое всегда помогает. Было дело, давно, лет пять назад. Парни отпаивали ее горячей сладкой водой после того, как им всю ночь пришлось мотаться по тоннелям. Варя вывихнула ногу и чувствовала себя неважно, а к тому времени, как добрались домой – на чердак двухэтажного довоенного дома – еще и замерзла. (Варя помнит, что выпал очень студеный и ветреный февраль, почти всех ее друзей мучил лающий кашель). Чая не нашлось, а вот сахара было в достатке: они бесцеремонно пихали его по карманам в кафешках, где сахар выставлялся на халяву, на кассах, в жеманных плетеных корзинках. Мальчишки высыпали, кажется, пакетиков пять на стакан; Варвара, матерясь, выпила. Позже они отколупали с коробок наклейку – очень ясно помнится, что там были нарисованы веселые бананы из Эквадора, один из них подмигивал другому, - и торжественно вручили ее Варе в знак мужества. А когда она засыпала, усталая и полубольная, ей виделся таинственный, жаркий Эквадор, в котором росли бананы. Только сейчас заснуть Варя не может. Она вытягивает затекшие ноги, пружины старого дивана вздрагивают. Сверху громыхает, должно быть, фура; с потолка летит песок и крошево. Варвара натягивает спальник на нос: от холодного воздуха першит горло. Арей удивляется в который раз тому, с какой тщательностью природа скопировала его глаза - когда остальное Варино лицо укрыто спальником, это видно особенно отчетливо. От него ей достались глаза, жесткие темные волосы и дурной характер. Это больше, чем может показаться на первый взгляд, к сожалению. Помнится, Варя вздрогнула, когда поймала его взгляд в зеркало заднего вида. Это было, кажется, в марте. На дорогах блестел гололед, а Варя гнала по ровной, прямой, как стрела, трассе. (Быстрая езда была одним из немногих занятий, которым под силу было остудить ее ярость). Закатное солнце то вспыхивало, то скрывалось за буро-зеленым еловым лесом. Злилась Варя, по его разумению, из-за ерунды, поэтому Арей был рад тому, что в машине грохочет музыка: какая-то чудовищная какофония, напоминающая крики грешников в Тартаре. Стрелка спидометра зашкаливала, пальцы Варварины, мнимо расслабленные, отбивали рваный ритм по рулю. Ее пальцы, Арей давно заметил, тонкие, субтильные: они вернее подошли бы для игры на пианино, для рисования, там, – для чего-нибудь красивого, бесполезного и безопасного. Варя кричала что-то сквозь музыку и шум покрышек, изредка бросала на него хмурый взгляд в зеркало. Когда же он посмотрел ей в глаза, она вздрогнула: дернула руль, чуть не вылезла колесом на обочину. Арею на мгновение показалось, что Варю испугало внезапно открывшееся сходство. Варины глаза непривычно грустные и блестящие; погруженный в воспоминания, Арей не успел заметить перемены ее настроения. (Еще пару часов назад она требовала жрать – за это слово ему хотелось надавать ей по губам). Варварина складная вилка-ложка валяется на грязном полу рядом с диваном. Арей грузно поднимается, его тень закрывает скудный свет от лампы, становится совсем темно. С полминуты он смотрит на дочь, а затем касается тыльной стороной ладони ее лба. Получается совсем не ласково; Арей досадно морщится, а Варя хмурится и вяло отворачивается к стене. - Отстаньте, - из-под одеяла показывается ее пятка в черном штопаном носке. - У тебя температура, - Арей чувствует себя, почему-то, неловко, произнося эти слова. - Я никогда не болела, - в Варином голосе слышится вызов, правда, не слишком настойчивый. Арей знает, что это не так. К концу своего первого года жизни Варвара болела очень сильно. Он помнит ее такую – совсем маленькую, босую, в длинной рубахе, по вороту которой Мила вышила красные обереги. Варя только научилась ходить, держась за сырые стены землянки или за его указательный палец, который полностью помещался в ее кулачок. Прошедшего года оказалось недостаточно для того, чтобы Арей, наконец, смог поверить, что она – его дочь. Он боялся ее взгляда, неосмысленного, вроде бы, несмышленого еще. Каждый раз, когда Варя смотрела в его глаза, Арей был уверен, что она видит его сущность ясно и без прикрас. Чтобы отвлечь ее, он подсовывал Варе игрушку, которую вырезал из дерева сам: дергаешь за веревочку, и цыплята начинают клевать воображаемое пшено. Но Варю не привлекал стук их деревянных клювов; она смотрела на него и улыбалась неуверенно, потому что не могла понять, улыбнется ли он, вступит ли он в ее игру. А Арей боялся ее: ему казалось, что однажды она заговорит и расскажет ему то, чего он и сам о себе не знает. Поэтому он отводил взгляд. Варвара заболела в июле. Арей помнит лицо Милы в свете лучины, когда она ночи напролет сидела около люльки, помнит ее тихий голос, льющийся колыбельной. «Люли-люли, прилетели гули». Она поила Варю отваром чабреца и полевой земляники - сухой, сморщенной и очень ароматной. Им больше ничего не оставалось: мрак шел по пятам. С каждым днем Варе становилось хуже. Арей знал, у кого можно попросить помощи и, что самое невероятное, получить ее, но он привык думать, что способен разобраться со всем сам. Просить было слишком унизительно даже для своей умирающей дочери. Варвара выздоровела: чудом ли, стараньями матери, Арей не знал. Но за то, что не смог переступить свою гордыню, он жестоко поплатился. Тяжело вздохнув, Арей идет в темный угол, к горелке и воде для чая. Он знает, что Варваре нужно выпить чего-нибудь горячего; возможно, понадобятся лекарства из лопухоидной аптеки (Лигул бы побрал их мудреные названия!). Сама же она никогда не попросит. Варе досталось от него в наследство, к сожалению, слишком многое…