Человеческие страхи

      Она улыбалась, глядя на него с другой стороны дороги. Смеялась, пока он неловко собирал рассыпанные цветы. Касалась его рук своими — холодными и ласковыми. Целовала уверенно, понемногу зарываясь пальцами в кудрявые волосы. Он чувствовал, как от неё пахло тиной и речной водой, но лишь сильнее прижимал к себе, слыша не слова, которые она произносила, а старые отголоски воспоминаний. Неугомонное сердце в груди стучало громко, отдаваясь болью в ушах, но она ни о чём не спрашивала.       А после Полина Брусникина всегда дотрагивалась до Севиной груди, мягко отталкивала и отходя на несколько шагов, зажмуривалась. Ему только и оставалось, что разглядывать её голубое платье и напряжённое лицо, да сцепленные в замок ладони — неправильного серого цвета, со сморщенной кожей, словно она долго держала их под водой. Вздох, который в самый первый раз казался ему Полининым, издавал он. Постоянно в одно и то же мгновение, когда она резко распахивала глаза, а в них стояли слёзы. И слова, произнесённые сразу же за этим, Сева выучил.       — Мне страшно.       Сева просыпался после них, ощущая как перехватывает дыхание и как дрожит мокрое тело. Слёз он предпочитал не замечать, быстро стирая их трясущимися руками. Он знал, что за окном темно и сколько на часах, и даже не по причине того, что сон он видел каждую ночь в одно и то же время, он не мог забыть. Спустя столько месяцев Сева помнил, как Полина Брусникина тянула к нему руки и плакала: горестно и словно не веря в неизбежное. Над их головами серебрилась луна и звёзды, но им было не до того. Сева ощущал невыносимый холод, но упорно шёл вперёд, туда, где мелькал девичий силуэт. Она не кричала, лишь шептала имена, прерываемые слишком звонким писком.       Он видел только её — дрожащую и слабую, бьющуюся тонкими руками по тёмной воде. Она же замечала всё — и его: перепуганного, но не сдающегося, и птиц вокруг себя: страшных и злых, и чужие глаза, похожие на простые огоньки. Но они ими никогда не были, и пусть Сева их не видел, менее ненастоящими они не становились. Он шутил, казалось бы, мгновение назад, что в будущем ждёт только хорошее, а если и нет, то они справятся, а сейчас превозмогал собственную неспособность хоть что-то предпринять, оставляя Полину разбираться со всем самостоятельно. И Севе не нужно было спрашивать, почему она не старалась, почему не плыла ему на встречу, почему стояла на месте и плакала. Он не мог увидеть то же, что и она, но Сева всегда ей верил, а Полина никогда не лгала. Ни в день, когда они встретились — совсем не случайно, ни в день, когда призналась, кто она такая.       После пробуждения Сева не лежал в кровати. Поднимался на ноги, стаскивал со стула сложенную с вечера одежду и уходил в ванную. Легче от этого не становилось, но он всё равно смотрел в широкое зеркало на своё веснушчатое лицо, на мокрые дорожки от слёз, на кривую улыбку, как-будто принадлежащую кому-то другому, а ещё ему её не хватало. Не из-за того, что в присутствии Полины он забывал о ночных кошмарах, просто она не давала ему в них остаться.       Полина просыпалась от его крика, поворачивалась к нему лицом и ждала, пока он сядет в кровати. Она не спрашивала, что ему снилось, не лезла с успокаивающими фразами или разговором ни о чём, Полина просто шла за Севой в ванную и садилась на крышку унитаза, а он, как и сейчас рассматривал своё лицо в зеркале. Иногда это затягивалось чуть дольше, чем на полчаса и Полина уходила на кухню, чтобы заварить чай с мятой, но неизбежно возвращалась. Он ни разу не услышал от неё извинений или того, что она жалеет о случившимся, ведь Сева не винил её, а Полина понимала. Так было со всем, а когда — не если, у неё спрашивали, способна ли она читать его мысли, Полина смеялась, глядя на Севу сияющими глазами и тихо, практически неслышно, отвечала:       — У нас было много времени, чтобы узнать друг друга.       И она, конечно, не лгала, несмотря на то, что остальные об этом не знали. Временами Полина предлагала рассказать обо всём, чтобы спустя мгновение отмести нелепое желание куда подальше, ведь: «А что потом? Они обязательно подумают, что мы спятили». Ловя Севин взгляд, она широко улыбалась, тянулась к нему и шептала на ухо: сладко и завлекающе:       — Или же, что мы безумно друг в друга влюблённые, готовые поверить во всё, что угодно.       — А это не так? — в ответ говорил Сева, целуя её в уголок губ. — Чувствую себя безумно в тебя влюблённым. Значит ли это, что все твои слова об ответном чувстве, вспомни только, высоком и прошедшим сквозь время, ничто?       — Сева. — Улыбка пропадала с её губ. — Севастьян. Заиграй-Овражкин. Сирена. Воздушный колдун со злыми глазами. Каждое слово чистая правда, клянусь тебе. — Полина хохотала до слёз, подсаживалась ближе и куталась в его объятья, как в куртку, утыкалась носом в грудь. — Люблю тебя до беспамятства.       В зеркальном отражении только он и пустое сиденье унитаза. В кухне никто не дребезжит баночками с заваркой, кружками, купленными по скидке и старым чайником. Кошмар его не отпускает, поэтому Сева лезет в ванную, сдирая шторку с крючков, но не обращая на это внимания. Сначала включает холодную воду — в надежде прийти в себя, но несмотря на то, что Полины нет, ему прекрасны слышны её слова: «Без глупостей. Тёплая вода лечит намного лучше, чем болезнь после ледяного душа». Его способна вылечить лишь сама Полина, но он дожидается, пока вода станет нормальной температуры, дойдёт до середины ванны и только тогда погружается в неё с головой. Концентрирование лишь на задержке дыхания помогает на минуту забыть обо всём на свете. На пятидесятой секунде его сердце заходится в стуке, а горло сдавливает невидимая рука, за закрытыми веками пляшут белые пятна, и откуда-то издалека доносится её голос. На краткий миг ему чудится, что Полинина рука ложится на плечо, пытаясь вытащить из воды, но выныривая, ничего в комнате не меняется.       Сева моет голову, вскользь глядя на Полинин шампунь. С ромашкой. Они купили его несколько месяцев назад в магазине на другом конце города, наслушавшись приятных отзывов о чудесных свойствах. Жаль, что лечить разбитые сердца он не умеет.       Полина открывала дверь ванной, не пытаясь улыбнуться. Она прижимала к себе руки, а босые пальцы на ногах съёживались от холода, поэтому Сева больше не заставлял её ждать. Отворачивался от зеркала, если стоял там или вылезал из ванны, наскоро вытирался полотенцем, закутывался в тёплый халат и подавал ей кофту, оставленную специально для таких случаев. Полина натягивала мягкую ткань, пока Сева грел руки о чашку с чаем. Она замирала у края стола, где сидел он, пыталась привести волосы в относительный порядок, а он постоянно тянулся к ней, утаскивая Полину на свои колени. Утыкался ей в спину, выдыхал, словно всё это время не мог себе этого позволить. Она умудрялась не поворачиваясь, класть ладони на чужую талию, но сцеплять их в замок у неё не выходило. Полина смеялась, а Сева выпрямлялся, ведь знал, что спустя мгновение она откинется на его грудь.       — Я видела птиц, — сообщала она ему так обыденно, словно кошмары снились не Севе, а Полине.       — Они для нас не опасны. — Сева знал, что она тем самым переключала его внимания на себя. Он ценил это, но не мог избавиться от ощущения, что недостаточно силён для неё. — Больше не опасны.       — Но эти сны, — не соглашалась Полина, но Сева постоянно её перебивал.       — Лишь отголоски прошлого.       Эти слова ему не принадлежали, ведь любила их повторять именно она. В первую встречу на остановке, в последующую, случившуюся по обоюдному согласию, в кафе, в их общей квартире, когда она во всём призналась. «Кажусь вам знакомой? Это как отголосок прошлого. Как это? Прошлое, о котором никто не помнит, настигает нас. Ерунда, да?» Последний раз она сказала ему об этом со слезами на глазах, вытирая их платком. И больше это не казалось никому из них шуткой или ерундой.       Сны Севы, его уверенность в том, что всё закончилось, и то, что произошло после, Сева себе не простил. Она могла мечтать о лучшем будущем, ведь помнила о прошлом до мельчайших подробностей. Ему же следовало больше прислушиваться к себе и оберегать то, что досталось во второй раз, но Сева и правда был безумно влюблён. Он не замечал ни изменившегося настроения Брусникиной, ни её поникшего взгляда. Возможно, если бы не попытки уговорить Полину поверить в несбыточность её и своих кошмаров, Сева бы разглядел странности в поведении, но они больше не заостряли на этом внимания, лишь пили чай и обнимали друг друга. Он упустил миг, она его скрыла, не желая переживать всё заново.       Полина толкнула его в плечо на автобусной остановке. Февраль выдался морозным и Сева ничуть не удивился тому, что худенькая девушка подскользнувшись на льду, угодила в него. Она извинялась, поправляла красную шапку с бубоном и смотрела ему прямо в глаза. Улыбалась ласково и дружелюбно, чтобы спустя мгновение махнуть приближающейся маршрутке. Им было в одну сторону и они сели рядом, разговорившись. Сева откуда-то знал, что общих интересов им не отыскать, но разговор не умолкал. Точнее, не умолкала Полина. Она словно точно знала, что сказать и как себя повести, чтобы Сева обратил на неё внимание. И он действительно обратил, не из-за красивой внешности, как обычно, а из-за того, что ему нравилось всё, о чём она говорила, а ещё из-за того, что Сева не мог избавиться от чувства дежавю.       Нет, до этого Полину он не встречал, а если и ездил с ней в одном транспорте, то не видел, и, конечно же, не участвовал в разговоре, но ему показалось, что когда-то давно он знал эту девушку. Она шутила про прошлую жизнь, о которой память стирается практически бесследно, а он смотрел в серые глаза напротив и ему хотелось, чтобы время замерло. Но оно никогда не стояло на месте.       Полина выскочила из маршрутки, поблагодарив водителя. Сева шагнул следом, предчувствуя, как легко ускользнёт от него девушка и спустя час встреча с ней покажется ему сном. Он нелепо заскользил по заледеневшей дороге, она крепко схватила его за руку и не отпустила, когда Сева глянул на неё. Улыбка с губ Полины никуда не делась, а вот взгляд помрачнел. Она выглядела расстроенной, не взирая на все попытки показать, что это не так. Сева не понимал, почему ему это известно, но в её испортившимся настроении не сомневался. И следующие слова он произносил, не подумав, как раз для того, чтобы вернуть прежнюю девушку — искреннюю и открытую, несущую в себе тепло и доброту.       — Здесь за углом есть кафе… — договорить он не успел.       — Вечером в шесть? — предложила Полина, отходя от него.       И он не сумел отказать, как и во все последующие разы, когда Полина обращалась к нему с просьбой или предложением. Уходя, девушка оглянулась на него. Её бледные щеки окрасил румянец, но губы всё также улыбались.       — До шести не давай никаким девушкам спотыкаться о тебя, — рассмеялась Полина, натягивая шапку на лоб. — Не хватало ещё…       Последние слова потонули в шуме проезжающих машин и Сева ничего не услышал. Она произнесла: «Не хватало ещё отваживать от тебя толпы девушек, как прежде», но для первого знакомства эта фраза не подходила, и Полина нарочно шептала, чтобы её заглушили звуки улицы. Впрочем, она слукавила, ведь с девушками ей бороться не приходилось, не в том смысле, который вкладывался во фразу. Полине было не до нерадивых поклонниц, она еле справлялась с самим Севой и его недоверчивостью. «Несговорчивостью и додумыванием», — тянула по слогам Брусникина, касаясь ладонями его лица, а потом смеялась громко и несдержанно, добавляя, что они оба хороши и не ей возмущаться.       Сева спускает воду, выбирается наружу и надолго замирает у закрытой двери. Знает, что по ту сторону не услышит ни шум шагов, ни голос, ни тихий смех. Полина не распахнёт дверь ванной, не посмотрит на него печальными серыми омутами, не дотронется до Севиной кожи. Не сейчас, когда он позволил судьбе вновь его облапошить. Сева проиграл, хоть и знал правила, и в этом не было вины Полины, как бы сильно не хотелось переложить ответственность на кого-то помимо себя. Она говорила про отголоски прошлого, слушала про бессмысленность собственных страхов и улыбалась, обнимая его, потому что верила. Не сразу, но понемногу разговоры за чашкой чая стали приносить плоды. И пожинать их он остался в одиночестве.       На кухне не горел свет. Полинина чашка разбилась неделю назад, когда он по случайности задел её рукой. Свалилась с полки с громким хлопком, да так и осталась лежать, как напоминание о проигрыше. Чай с мятой закончился и у него не хватило сил купить новый. Глядя на пустой стул, Сева не двигается, боясь нарушить миг, ведь в его памяти ночные встречи никуда не исчезли. И ладони Полины на его талии, и её тихий голос, разговоры о птицах и их незначительности, тёплое дыхание на шее. Полина пробыла в его жизни не так долго, чтобы отвыкнуть от одиночества, но Сева иначе уже не может. Ему не хватает её присутствия.       Когда они зашли в квартиру впервые, Полина бросилась за порог так быстро, что Сева не успел среагировать. Она обняла себя руками и качалась из стороны в сторону, а он непонимающе наблюдал за ней. Полина плакала и до этого Сева никогда не видел её слёз, но они были ему знакомы, как и всё связанное с девушкой. Сева с первого свидания знал, что она любила пить и есть, какие цвета предпочитала, что читала и о чём думала, а Полина ему об этом даже ещё не успела рассказать. Она лишь назвалась Полиной Брусникиной, а в его голове проскользнула другая фамилия, странная, но так подходящая юной незнакомке. «Феншо».       — Я не должна была, — шептала Полина, дрожа, словно от холода.       — Не должна «что»? — спрашивал Сева, ничего не понимая.       — Искать тебя. — Она горько смеялась, не отводя взгляда. — Мне так хотелось переиграть, вырвать шанс на своё «жили они долго и счастливо», поэтому я нарушила обещание. Это прозвучит странно, ага, а сейчас всё абсолютно нормально, но всё эти разговоры об отголосках прошлого, никакая не шутка. Я знала тебя, как и ты меня. И потеряв, не смогла смириться.       Любой другой на месте Севы мог не поверить, посчитать Полину ненормальной и выставить из квартиры, но девушка ведь не лгала ни разу. И он не отмахнулся от того, что казалось бредом, а выслушал о другой жизни, о прошлом, в котором они знали друг друга и где их отношения закончились смертью. А потом пришло осознание очевидного, но скрытого до этого самого момента.       В его кошмарах девушка в голубом платье улыбалась, а он ронял цветы. В его кошмарах девушка в голубом платье пахла тиной и речной водой, а он глядел на её слёзы. В его кошмарах девушка в голубом платье шептала, что ей страшно, а он ничего не делал. Она разговаривала с ним, но слов он не слышал, а проснувшись не был готов анализировать увиденное, поэтому ни разу не пытался понять. А Полина, сжимая посеревшие ладони и через силу улыбаясь, называла его наглым и самоуверенным колдуном, просила прекратить ей сниться и приказывала убираться из её головы. Она ласково смотрела на него и произносила, что любит, несмотря ни на что и не оставит, чего бы ей это ни стоило.       Полина — реальная, а не та, что жила в его кошмарах, объясняла о прошлом, где они учились в Заречье и были колдунами, сражающими со злом, где они слишком поздно поняли, что чувства, испытанные друг к другу вовсе не ненависть, а любовь.       — Конечно же ты помнишь, что мне нравится, а что я не терплю, — произносила Полина, выслушав Севу. — Если бы ты повёл себя со мной, как в нашу первую встречу — не здесь, а в прошлом, я не стала даже пытаться.       — Но почему? — удивлялся он. — Если ты так хотела вернуть меня, то почему бы не попробовать в любом случае?       — Ты мог быть счастливым и без меня, — просто отвечала она. — С новыми воспоминаниями и привязанностями, но ты не захотел со мной прощаться и я решилась.       Для Полины прошлое было напоминанием о неправильных выборах, но она ни о чём не сожалела. Ведь не обладай Полина силой, она спокойно жила, как обычный человек, никто на неё охоты не устраивал и, возможно, смерть встретилась ей в глубокой старости, но той собой, которая любила Севу и своих друзей, никогда бы не стала. Ей было горестно от того, что спастись не удалось, но всё остальное служило якорем и именно поэтому Полина оставалась на плаву, не жалуясь.       Сева не видел прошлого во снах, ничего, кроме той сцены с утонувшей девушкой, но слушая Полину, он хотел перемотать назад и изменить исход. Для неё, для себя, для других, кого он не помнил, но кто, по словам Брусникиной, были ему дороги. Он желал спасти всех.       — Ни тогда, ни сейчас, я не позволила бы, — говорила Полина, видя его насквозь. — И никто другой на это не согласился бы. Никаких добровольных жертв.       Сева не знал в его ли силах спасти Полину от прошлого, преследующего её по пятам, а она не дала ему проверить. Захлёбываясь холодной водой и отбиваясь от невидимых ему птиц, Брусникина не кричала, чтобы он ушёл и оставил всё как есть, не смотрела умоляюще, вовсе нет, она давным-давно всё ему сказала и новые слова ничего бы не изменили. Как в ситуации с ванной, как в мгновение после трагедии, когда Сева упал на колени, разбивая их, Полина не уходила. Он слышал её в своей голове, каждую произнесённую фразу, сказанную обдуманно. Он видел её, закрывая глаза: каждую улыбку, подаренную искренне и ничего не прося взамен.       — Жертвы — они не для спасённых, они исключительно для себя. — Морщилась Полина.       — Я не согласен.       — С чем именно, Сева? Думаешь, пожертвуй я собой ради тебя, ты просто взял да продолжил жить? Вот так просто? Принеси себя в жертву и оставь разбираться с последствиями меня, если не согласен.       От кружки разносится пар, холодные пальцы хватаются за стенки в попытках согреться. Сева улыбается. На его коленях Полина не сидит и беседовать не с кем, но он всё равно говорит. Потому что привык, потому что ему не хочется признавать, что в квартире он один, а от воспоминаний о Полине не сбежать.       — Никакого самопожертвования, — зло шипит он. — Ни протянутой руки, ни сражения за свободу принцессы. Ничего, кроме сожалений это мне не принесло.       Полина рассуждала о жертве Севы с пренебрежением, а ещё со страхом, что выживет, потеряв его вновь. Она смотрела на это лишь со своей стороны, не внимания тому, что в ином исходе, Сева останется ни с чем, если исключить боль, ненависть к себе и непередаваемую тягу покончить со всем одним выстрелом в голову. Впрочем, Полина нашла бы, что сказать и сейчас. Откинулась бы на чужую грудь, скрестила его руки на своём животе, тяжело вздохнула и проговорила что-нибудь в духе: «Ты, конечно же, прав, но теперь позволь мне не согласиться. Оставшись в стороне, Сева, ты погрузился в чувство вины, в твоей голове созрели мысли о смерти, как самом лёгком выходе, но мы же оба прекрасно осведомлены, что здесь всё неправильно. Не ты бездействовал, а я сдалась и винить не кого. А самоубийство… Ты не закончишь так жизнь, ведь легче не станет». И Полина не ошибается — легче не будет, а смерть не спасение. Он-то не должен об этом забывать.       Полина смеялась по причинам, которые в его памяти не сохранились. Подолгу глядела в Севины глаза, поначалу никак не комментирую подобную странность. Немного позже — они выбирали подарок на Рождество, Полина засмотрелась на незнакомого парня, стоящего на эскалаторе в переполненном торговом центре. Сева ощутил, как ревность, доселе не посещающая его, захлестнула с ног до головы, но Брусникина вдруг улыбнулась, прижала руки к груди и зашептала:       — Когда-то мы так же делали вид, что нам плевать.       Сева посмотрел на парня, только сейчас замечая рядом с ним девушку. Стоило незнакомцу отвести от неё взгляд, как девушка во все глаза смотрела на него. Они спустились на первый этаж и пошли вместе к выходу, но выглядело это так, как будто ничего их не связывало, вот только парень потянул на себя девушку, когда она чуть не оказалась под колёсами автомобиля, и то с какой силой он схватился за неё, о многом говорило. «Наверняка они пытаются убедить себя в обоюдной ненависти, или в том, что ничего у них не выйдет, если попробовать. Мы тоже так делали. Я притворялась непонимающей, ты был собой». Полина смеялась, сжимала его ладонь, возможно, излишне сильно, но Сева не был против. Левой рукой она гладила его по бедру, а на удивлённый взгляд только подмигнула.       Она мало говорила о том, как они вели себя друг с другом в прошлом. В её рассказах было много о прочих колдунах, о магии и Заречье, и совсем немного о проклятии и их отношениях. То ли Полина не считала эти воспоминаниями необходимыми для Севы, то ли ей они причиняли излишнюю боль. Пусть, она широко улыбалась, говоря об ушедших друзьях, пусть, смеялась, стоило упомянуть о непослушании, которое выказывали Сева и его лучший друг Митя, но серые глаза наполнялись слезами, и скрыть это у неё не получалось. Полина скучала по ушедшим временам, но они так же пугали её, ведь в прошлом помимо счастья, присутствовало и горе. Оно же не давало ей поверить в лучший исход.       По ночам, сидя на кухне и подбирая нужные слова для Севы, Полина отгоняла чужие кошмары, но не свои. За время, проведённое вместе, он даже ни разу не спросил, видит ли она прошлое во снах, и если да, то какое оно: радостное или грустное? И не сделал он это не только потому, что боялся услышать ответ, но и потому, что страшился разглядеть за улыбкой Полины притворство. Он догадался, что лгать она не стала бы, но приукрашивание правды и молчание были её коньком. Сколько раз он видел, как Полина замолкала, так и не договорив. Сколько желал переспросить, надавить, чтобы она сдалась и поведала ему обо всём, терзавшим сердце. Вот только в душу Сева не лез. Это качество у них было общим.       Полина переплетала их пальцы, рисовала непонятные закорючки на его спине, прижималась крепко и сильно, подолгу валялась в тёплой кровати, не давая и Севе покинуть её. Она заваривала ему чай, пока он занимался готовкой. Напевала французские песни, плескаясь в ванной, целовала столько раз за день, что губы наверняка начинали болеть, и много кружилась в танце. Он наблюдал за этим молча, пока лёгкая юбка колыхалась от неспешного перемещения из комнаты в комнату, под шум готовящейся еды.       Полина была такой счастливой и ничего не предвещало повторения кошмара. Ни её собирания по утрам в ванной, ни попытки приготовить пирожки по старинному рецепту, ни частое посещение библиотеки. И, конечно же, улыбка и хорошее расположение духа. Севе казалось, что этого достаточно, чтобы поверить в лучший исход их истории, но, понадеявшись на подобное, он позабыл о том, каким хрупким бывало счастье.       — Никаких злых колдунов, никаких проклятий и птички такие миленькие. — Смеялась Полина, завязывая бантик на очередном подарке.       — То-то ты вздрагиваешь каждый раз, стоит очередной птичке нарушить твоё спокойствие, — хмыкал Сева, пока в глазах у него рябило от разноцветных упаковок и блёсток.       — Это…       — Отголоски прошлого, — заканчивал Сева за неё. — Помню.       — А вот и нет. — Полина отставляла подарок в сторону, оглядываясь на парня. — Они действительно миленькие, но вдруг на них что-нибудь найдёт? По старой памяти, а?       — Что возвращает нас к отголоскам, — не сдавался он, улыбаясь. — Ни одна птичка не покусится на твою свободу, поверь мне.       Ни одна из видимых ему. Винить птиц в случившимся, он не собирался, но у него не выходило. Он всё вспоминал, как размахивала руками Полина, как в попытках сдержать крик от их когтей, попискивала, как раненое животное. Птицы не были последствием трагедии, но стали её причиной. Сработали как катализатор, превращая счастье в хрупкое и недолгое.       Поначалу он, очнувшись от очередного кошмара, слышал её тяжёлое дыхание. Полина выдавливала улыбку, шептала что-то про плохое самочувствие из-за магнитных бурь или долгого просмотра фильмов тёмными вечерами, а он верил каждому слову, ведь она не лгала. Полина Брусникина умела врать — она сказала ему об этом небрежно и не придавая особого значения наступившему молчанию, занятая раскрашиванием деревьев коричневым карандашом, а он никак не прокомментировал из-за того, что не сумел отыскать в себе ни одной догадки, лгала ли Полина ему в том прошлом, по которому скучала.       — Не лгала, — ответила она ему, когда он всё же спросил. — Я во многом ошибалась и многое до конца не понимала, поэтому не могу назвать некоторое из сказанное тебе ложью. Правда однажды пыталась провести ради твоего же благополучия, но ты умел читать меня, как раскрытую книгу.       — Не ты ли говорила, что мы постоянно ошибались в брошенных друг на друга взглядах, словах и действиях? — усмехался Сева.       — Говорила, — соглашалась Полина, поворачивая к нему голову. — И не отказываюсь от этих слов. Мы придумывали, о чём думаем и отрицали истину, о которой догадывались. Это прошло со временем.       — И что же ты пыталась совершить ради моего блага? — интересовался Сева, пока Полина отводила взгляд, впиваясь пальцами в платье.       — Заставить тебя уйти и никогда не возвращаться. — И не давая ему отреагировать, и видя, как сжимаются кулаки Севы, она продолжала: — Решившись пожертвовать не только своей, но и твоей жизнью, я, будучи наивной и доброй, надеялась на чудо, но оно не наступило и я испугалась. Струсила, когда проклятие ухудшилось, а Старообрядцы не пожелали отпускать меня, и солгала тебе в надежде, что хоть ты останешься в порядке.       Полина стирала слёзы, улыбалась ему и сжимала протянутую ладонь, вскоре оказываясь рядом с Севой. Она обнимала его, дрожала от чувств, от которых не могла и не хотела избавляться, и говорила едва слышно надрывающим хриплым голосом:       — Тогда ты сказал, что не станешь наблюдать за моим угасанием, даже если за это придётся поплатиться твоей смертью. Мне было так плохо и страшно, что я не сумела донести, что подобная жертва не моё спасение. Понимаешь, Сева? Ни проклятие, ни злобные колдуны, желающие моей силы, не стали бы худшим исходом, в мире, где бы ты погиб ради их исчезновения.       Поступала ли Полина эгоистично, выбирая собственную смерть? Сева не хочет об этом думать, но стрелки часов приближаются к рассвету, а чай в руках давно остыл. В кухне много воспоминаний и мелочей, оставшихся от девушки, ворвавшейся в его жизнь внезапно. Ему не нужно закрывать глаза, чтобы увидеть её рядом с плитой в неумелой попытке справиться со старой духовкой. Не нужно копаться в памяти ради тихого смеха и печального голоса, шепчущего о любви и магии. Не нужно обвинять её в произошедшем, ведь Полина ни в чём не виновата.       Она не лгала о головной боли и её причинах, но предпочитала не договаривать, а Сева, пусть, и слышал недосказанность, поговорить об этом не пытался. Так было с их первой встречи, о которой у него воспоминаний не сохранилось, и Полина об этом знала. В том заснеженном февраля, на остановке, Полина наткнулась на него далеко не случайно и это был не первый раз, когда она встречалась с ним на улице, но первый, когда заговорила и позволила ему увидеть себя. Каждый её поступок был продиктован страхом и неуверенностью, поэтому Полина так долго тянула с признанием, чтобы и во время него отступить, оставляя часть правды на будущее. На времена, когда от правды станет невозможно убежать и ей придётся обо всём рассказать, и в попытке защитить Севу, Полина опоздала.       В мире, где проклятие, наложенное злой родственницей, разрушало жизнь Брусникиной, а магия текла в её жилах, она повстречала Воздушного колдуна и упустила миг, когда из сформировавшегося недовольства его поступками, перешла к более ясным чувствам. Она осознала, что всё это время любила, но признание погубило бы колдуна, и Полина промолчала. Скрыла правду под безразличием, холодным взглядом и спокойным голосом, но как она и говорила до этого, Сева понимал её, пусть и додумывал самостоятельно о любом поступке, совершённом Брусникиной в его сторону. Он делал это для того, чтобы отыскать путь отступления для собственного сердца, которое-то и догадывалось о причинах повышенного интереса к Водяной. И когда Полина сменила милость на холодность, Сева всё понял и в отличие от своей будущей версии, не промолчал. По крайней мере, не тем вечером.       Полина широко улыбалась, не глядя на него. Сева ревновал, понимая всю бессмысленность. Воздушный колдун из её прошлого был им же, хоть и другим, но с ним Полина прожила счастливую, хоть и короткую жизнь. Он знал её немного, но она с самой первой встречи значила больше, чем Сева мог произнести вслух, не ощутив смущения.       — Не стоит, — отмечала она, завязывая волосы в хвост и разглядывая горизонт. — Я вас не разделяю, ведь вы мало чем отличаетесь. Что колдун, прожигающий меня взглядом, что ты, скрывающий истинные чувства, лишь бы я не разглядела их. Наверняка Севастьян Заиграй-Овражкин в любой из реальности остаётся собой и мне это нравится.       — А что насчёт тебя?       — Ты про реальности? — Полина задумывалась. — Не уверена. До нашего знакомства в Заречье я была обычной. Любила книги, свою семью и ощущала себя потерянной. Некоторое время после я наслаждалась наблюдением за колдунами. Мне не хватало компании и ночами я мечтала о том, что одиночество куда-нибудь подевается, но оно оставалось. А потом я узнала, что проклята и жизнь стала такой непредсказуемой и жестокой.       — Но тот я… — она не давала ему договорить.       — Мы оба практиковали додумывание и постоянно находили причины в худшую сторону поменять друг о друге мнение. Я не то сказала, ты не так посмотрел — постоянно одно и тоже. Мы обижались и иногда казалось, что это никогда не прекратится.       — И кто всё изменил? — интересовался Сева.       — Ты. — Полина смеялась. — Когда я примирилась с тем, что люблю и решила этого не показывать, ты вдруг появился на моём пороге и вместо того, чтобы в очередной раз придумать повод для ссоры, заставил нас поговорить.       Сева так ничего и не помнил, но он мог представить и не терял времени, когда Полина расщедрилась на воспоминания. В своей голове он рисовал Белую Усадьбу, Водяную колдунью, глядящую на него широко распахнутыми глазами и неприбранную постель за её спиной. Слышал, как Полина предлагала пройти в комнату — чуть испуганно, но пытаясь вернуться к прежнему стилю общения. Видел, как неловко она подпирала стенку и отводила взгляд, и то, как после его слов, в один миг Полина превратилась из замкнутой колдуньи в маленькую растерянную девочку, которую он впервые встретил в деревне. И эта девушка ничуть не была похожа на Полину из его реальности.       — Нам стоило давно поговорить. — Сева не реагировал на панический вид колдуньи, стоящей перед ним, потому что знал, что стоило ему отвлечься и всё станет прежним.       — Не понимаю, о чём нам разговаривать, — отвечала Полина, сжимая дрожащие ладони.       — Нет ничего, в чём тебе бы хотелось мне признаться? — спрашивал Сева, выжидающе глядя на неё. — Ни единого недовольства? Ни слова, ни фразы, которые давно рвутся на язык, но ты не позволяешь им вырваться?       — Если ты на что-то намекаешь, то я не понимаю. — Но она понимала, но произнести не решалась. Ей казалось, что это всё игры её воображения, а не реальный Сева, заглянувший на откровенный разговор по душам.       — Я устал. Мне надоело играть в то, что ни тебе, ни мне не интересно. Надоело убегать от собственных чувств и смотреть, как ты занимаешься тем же. Полина, давай начнём сначала, где тебе не будет казаться, что я смотря на тебя со злостью, где я не буду считать, что ты меня терпеть не можешь.       — Терпеть не могу? — переспросила она, моргая. — Да, я считала и считаю, что ты поступаешь неправильно с девушками, но терпеть не могу? С чего бы? Сева, невозможно так относиться к тому, кто помогал тебе и спас от смерти.       — Я не могу изменить своего поведения в прошлом, но…       — О, только не говори, что перестанешь разбивать девичьи сердца, прошу.       — Если избавиться от самой необходимости менять их, то все сердца будут спасены от злобной Сирены. — Сева расхохотался. — Полина, я не предлагаю стать друзьями, не в том же смысле, какими мы являемся с Митей. Ты мне нравишься.       — До какого момента? До очередной красивой колдуньи? Я не стану зажиматься с тобой по углам и платить после полёта на Вороном. Мне такое не надо, да и тебе тоже. Я проклята и либо умру от этого, либо от сумасшедших колдунов.       — Полина, я понимаю, что тебе страшно послу случившегося, что ты стала такой холодной не потому, что в очередной раз разочаровалась во мне. Дело в том погибшем парне, верно? Я — не он. Мы найдём способ снять проклятие и не дадим никому вновь заполучить тебя.       Сева смотрел на её слёзы, на улыбку, выглядящей неправильной в данный момент. Полина протянула ему руку, а когда он схватился за неё, потянула на себя. Поцеловала, позволила стереть солёные дорожки со щёк и произнесла:       — Я боялась, что Севу убьют. Боялась, что он сам решит умереть ради моего спасения. И понимала, что снять проклятие у нас не получится без жертв, но ты выглядел таким воодушевлённым, а ещё влюблённым и это шокировало. Я перестала дышать, когда твоя рука сжала мою, а когда ты поцеловал меня, чуть не лишилась чувств. Похоже на безумно влюблённую колдунью в наглую Сирену?       Сева из прошлого желал спасти её. Полина из прошлого не терпела чужих жертв. Это их и погубило.       Кухню заливает солнечный свет. Сева поднимается на ноги, моет кружку под холодной водой и оборачивается, но Полина не стоит на пороге и не улыбается ему. Он заглядывает в ванную, в гостевую комнату, в которой они когда-то оставили так и не запакованные подарки и под гнётом произошедшего, забыли о них. Там абсолютно ничего не поменялось. Покрывало, брошенное Полиной на диван, после того как вечером она заснула под просмотр фильма, а Сева не разбудил её, лишь накрыл и выключил телевизор. Их фотография на полке и одна из Полининого прошлого, где она ярко улыбается, обнимая кузена в солнечной Франции. Ёлка в углу, украшенная, но не подключенная в розетку, чтобы загорелись огоньки. И туфли, выглядывающие из-за края кресла. Их Полина оставила там месяца два назад, когда плакала, вытирая слёзы платком, а Сева следил за ней, не зная, как правильно поступить и что предпринять.       — Больше никогда я не стану тебя хоронить.       Сева из прошлого слушал всё, что говорила Полина, но когда перед ним стал выбор, он принял собственное решение и это разрушило не одну жизнь. А потом Брусникина долго собирала свою по кусочкам, склеивала их с особой тщательностью, но рано или поздно она возвращалась в свой прежний вид. И Полина оставила попытки, приняв, что теперь главное просуществовать до мига, когда можно будет окончить свою собственную маленькую трагедию. Она не стреляла себе в голову из пистолета, не глотала таблетки, чтобы Марго нашла её в таком состоянии, не резала вены и не вешалась. Она совсем не думала о самоубийстве, ведь легче не станет. И однажды Водяная колдунья получила свой второй шанс, умерев в родном мире и очутившись в этом, где нет ни друзей, ни живых родственников, зато есть Сева, пусть и не принадлежавший ей.       Полина не собиралась знакомиться с ним заново, но не сдержалась, когда заметила его заинтересованность. Он показался ей грустным и одиноким, наблюдающим за ней с нежеланием прощаться и поэтому она осталась. Ей не следовало, ведь прошлое не желало отпускать, но Сева рассказал о своих кошмарах, а Полина понадеялась защитить его от них, как когда-то он сам защищал её. «Совсем немного и я исчезну, словно меня никогда и не существовало, и это твой очередной сон, но приятный и счастливый». Но она не ушла.       Может, она и покинула свой прежний мир, но проклятие, снятое там, тут оставалось целым и невредимым. Во снах Полина видела птиц и колдунов, а ещё реку и своё отражение в ней. В кошмарах Севы девушка в голубом платье пахла тиной, а её руки находились слишком долго под водой, и Полина прекрасно понимала, что это не просто совпадение. Она прижималась к Севиной груди, поила его горячим чаем и согревала испуганное сердце ясным смехом, зная, что ни одно заверение парня о том, что всё наладится, не сбудется. Исход всегда был одинаковым. Либо он, либо она и на этот раз Брусникина и не думала уступать ему в этой жестокой игре.       Сева возвращается в прихожую уже одетый и таща на плече собранный рюкзак. Дверь захлопывается слишком резко и он слышит, как Полина кричит: «Потише ты, сломается и так ведь на последнем издыхании». Он хмыкает, закрывает её на ключ и спускается по ступенькам. Под ногами хрустит снег, в некоторых окнах, таких же ранних пташек, как и он, горят яркие огоньки. Сева на миг засматривается на них, а после шагает в сторону остановки, больше ни на что не глядя. Маршрутка приходит на пять минут позже, но он не обращает внимания, заходя внутрь и передавая за проезд. Ему ехать сорок минут и всё это время Сева проводит с закрытыми глазами под шум разговаривающих школьников, стариков не пойми куда собравшихся и женщин, спешащих на работу.       От остановки до нужного ему места пятнадцать минут ходьбы по снегу, а вокруг никого и тишина. Полина сейчас бы рассказывала истории или напевала французские песни, но Сева идёт молча. Он спускается по небольшому спуску, стараясь не свалиться в сугробы и наконец-то достигает желаемого. Сейчас это место трудно узнать, но он слишком часто видит его в своих кошмарах, чтобы с чем-то спутать. Время года другое, а вот дорожка и речка, скрывающаяся всегда за кустами, тут. Он практически ожидает увидеть Полину, но в такую рань здесь никого.       Из рюкзака Сева достаёт камеру и букетик цветов, купленных вчера днём. Укладывает цветы на заснеженную дорогу, фотографирует и садится на рюкзак, а после долго вглядывается в заледеневшую реку. Происходящее здесь не так давно, Полину, не справляющуюся с кошмарами прошлого и себя, в последний момент решившегося на то, что разобьёт его сердце — ему никогда не позабыть. Он вздыхает, откидываясь на мягкий снег и когда снежинки на его лица смешиваются со слезами, ничего не предпринимает.       Полина не знала, что стало причиной второго шанса, но она неуверенно предполагала, что, возможно, он не последний. И если нужно поверить в то, что однажды найдётся мир, где никому из них не нужно приносить себя в жертву, Сева сделает это за двоих, ведь она считает иначе.       — Любовь, которую я пронесла сквозь время и пространство, — смеялась Полина, кружась под медленную музыку в гостиной.       — Ты ли одна? — говорил Сева, поглядывая на неё, стоя в дверях.       Она, не прекращая танцевать, хватала его за руку и сразу же оказывалась в объятьях. Они покачивались на месте. Полина хохотала до слёз, Сева улыбался.       Сева ставит фотографию цветов рядом с остальными двумя, на полку, и продолжает жить дальше.