Из артерий по венам

Бакуго не верит. Не хочет верить. Нет. — Что это значит? — в горле пересыхает. В один миг становится душно и нечем дышать. Шото нужен ему живым, целым и, блять, невредимым. Хотя последние два пункта можно исключить нахрен — главное, чтобы этот ублюдок просто был рядом. А Фуюми молчит слишком долго и слишком тревожно, на лице ни одной эмоции, взгляд совершенно пустой. Она то пытается спрятать взгляд куда угодно, отводя его в сторону, то смотрит прямо на Бакуго — глаза ее словно озаряются светом на короткий миг. — Сколько тебе лет? — вопрос поистине странный и неуместный. — Не имеет, блять, значения! — Бакуго взрывается мгновенно, хлопает по столу ладонью — нервы, израненные, изрезанные, дают сбой. — Мне нужно знать, где Шото! А Фуюми вздрагивает, словно затравленный зверек, и у Бакуго внутри все сжимается от боли. Она испугалась его резкого крика и движения, испугалась шума. Накаленные струны нервов остывают — Бакуго шумно вдыхает воздух и стискивает кулаки. Именно сегодня и именно сейчас ему нельзя даже голос повысить. Только не на Фуюми. — Прости, — девушка смотрит куда-то сквозь расширившимися глазами и крутит прядь вокруг пальца. — Я просто подумала… Сглатывает она с трудом, на лице воцаряется виноватая улыбка. И все равно в ней чувствуется необъятное горе, невыносимая тоска, жажда — нет блять только не это — смерти. Последнее чувствуется острее всего где-то на подсознательном уровне — впивается Бакуго под ребра. — Подумала, — Фуюми подрагивающими пальцами обхватывает кружку, но ее тепло совсем не греет — холод не отступает, — что этот парень… Наверное, ты мог бы быть ровесником Шото, если бы тот только был жив. И весь мир рушится с грохотом, треском, звоном битого стекла, взрывами и оставшейся после всего пустотой. Мир Бакуго, кажется, разрушился к херам. И никто этого не видит. Фраза Фуюми одновременно приписывает Тодороки и к когда-то существовавшим, и к... мертвым. Бакуго не знает, лучше так или нет. Бакуго вообще ничего не знает. Бакуго хочет взорвать все вокруг себя в радиусе нескольких километров, а потом больше и больше, пока эта парализующая боль не отступит, не оставит в покое. Вот только после нее действительно не останется совсем ничего. Только пепел. — Тодороки Шото, — продолжает девушка, не прерываясь, даже не замечая, не видя, не слыша, что все уничтожено, порушено, и ничего, ничего уже не имеет смысла — умер в возрасте двух недель от рождения. Ты опоздал на шестнадцать лет. Может, больше, — Фуюми посмеивается, хотя ей совсем не смешно. — Кому мог понадобиться мертвый младенец? Спустя столько лет?.. Эту грустную улыбку, эту пустоту взгляда хочется стереть, вытравить с корнем, заставить вновь улыбнуться — по-настоящему. Бакуго начинает думать только об этом, все мысли об этом, зайдет за грань — просто сойдет с ума. Все еще нихуя не понятно, кроме того, что все хуевее некуда, а у Фуюми глаза словно стеклянные. Словно мертвые. Вопрос запоздало врезается в голову, сердце, бьет по больному, заставляя задыхаться, заставляя желать, чтобы все это как можно скорее закончилось. — Мне. Просто закончилось. — Мне, черт возьми! — Бакуго хватается за голову. — Только живым! Он не замечает, как голос предательски срывается; как жжет глаза; как дрожат руки — от них ввысь поднимается дым. Пахнет гарью, в комнате становится просто нечем дышать. У Фуюми лоб покрывается испариной — округлившимися от ужаса глазами она смотрит на Катсуки и не знает, что нужно сделать, чтобы это остановить. Бакуго не может ни ранить, ни убить себя своей же причудой, иначе давно был бы уже мертв. Но он запросто может взорвать все вокруг. Как и хотел. Контроль — довольно хрупкая черта, за которую Катсуки раньше не переступал. — Прекрати! — Фуюми встает и дергает за руку. Может быть, необдуманно. Может быть, слишком импульсивно — она даже не знает, что у Бакуго за причуда. Такое резкое движение вполне может спровоцировать взрыв, особенно когда все и так к этому идет. Ладонь оказывается так близко к девушке... И ничего не происходит. — Не знаю, на кого ты работаешь, но проваленное задание не повод уничтожить все, — говорит она почти уверенно, открывая окно, пропуская холодный сырой воздух внутрь. Она говорит, что в квартире под этой живет семья с двумя белокурыми детишками, которые, как и все дети их возраста, мечтают стать героями. Говорит, что им еще рано прощаться с жизнями, даже если на свою Фуюми плевать. — На самом деле странно, что у тебя есть такая информация, — говорит, говорит, говорит она, лишь бы не молчать — молчание убивает. Молчание значит смотреть, как Бакуго разрывается на части у нее на глазах. И это для нее слишком страшно. — Никто, кроме нескольких людей, вообще не знал о рождении Тодороки Шото много лет назад. Все документы, конечно же, уничтожены. Отец не захотел выставлять смерть сына на всеобщее обозрение. Шото... никогда не существовало. Последние слова определенно точно обвиваются вокруг шеи Бакуго петлей, который еще кое-как разбирает чужие слова, тонущие в абсолютной пустоте, как и он сам. Последняя фраза — «Шото никогда не существовало» — выстреливает пулей, попадание прямо в сердце. Пациент умирает, смотрите все! Мерзко смеется в голове хриплый голос и раздается эхом: «Я знаю, Бакуго Катсуки, что на самом деле сердца у тебя нет. Поэтому тебя и считают не героем, а злодеем — ты не можешь никого спасти. Не можешь спасти Шото. Ты не герой. Ты ничтожество». Бакуго скрипит зубами и давит в себе слезы отчаяния, боли, злости и еще много-много противоречивых чувств — их хватит на целый вагон, на весь мир. Заберите, если осмелитесь хотя бы просто подойти. Фуюми не пытается сделать что-то, утешить, поддержать, успокоить — правильно делает, потому что сейчас Бакуго это нахер сдалось, и он все еще представляет из себя детонатор, в любую ебанную секунду готовый к взрыву. Фуюми просто смотрит. Фуюми понимает что-то очень важное. — Ты как будто потерял кого-то очень дорогого, — срывается то ли шепотом, то ли ультразвуком. — И сейчас твое сердце умирает. Она знает это наверняка и просто констатирует факт. Она знает, потому что испытала то же самое, когда умерла мама. Когда умерла последняя надежда на свет. Когда поняла, что в мире, полном героев, не всем суждено быть спасенными. Сердце не погибло тогда окончательно — умирает оно медленно, в муках, принося бесконечные страдания до сих пор. Только вот со временем боль притупляется... Это не время лечит. Это всего лишь все ближе смерть всего, что когда-то было важно. Смерть Фуюми как человека. Почему она не хочет, чтобы с этим мальчишкой произошло то же самое? Ровесник Шото, ее брата, которого никогда не было... — Они живы, пока мы помним о них, — говорит она, и голос дрожит. Не пытается неловко закрыть пластырем огнестрел, нет. Констатирует информацию. Бакуго уходит, не хлопнув дверью, так ничего и не разрушив. Только в спину ему долетает тихое: «Возвращайся когда-нибудь, странный мальчишка». И тишина — молочно-белая бездна.