Из артерий по венам

Ночью, когда весь город погружен в неоновые сны, и общежитие Юэй в том числе, когда не встретишь ни одной живой и бодрствующей души, возвращается Бакуго: грязным, злым и все еще прихрамывающим на одну ногу, которая постоянно напоминает о себе вспышками боли. Никто не встречает его в темноте, чтобы с горящим от активации причуды взглядом — ну мало ли — попытаться прижать к стенке. Бакуго уверен, что, несмотря ни на что, кто бы там ни попытался к нему доебаться — пошлет нахуй без раздумий. Даже если потом это грозит наказанием. Просто отъебитесь все отъебитесь отъебитесь отъебитесьотъебитесь. Но Катсуки никто не ждет, чтобы доебаться. Наверняка Киришима прикрыл. Как всегда. Пройдя в комнату, Бакуго сразу же падает на кровать, не удосужившись банально снять одежду. Раньше он никогда не обращал внимания на подобную поебень, но теперь даже воздух кажется другим — холодным и незнакомым. Ядовитым — лучшее определение. Ты не заметишь, как глубоко человек въелся в твою жизнь, под кожу, пока не потеряешь его. У Бакуго кровать раньше, в другой жизни, пахла ублюдком, его присутствием — странный непередаваемый запах, от которого иногда сносило крышу похлеще алкоголя. Катсуки не может провалиться в сон, хотя устал неебически, и вместо этого пытается вспомнить, ждал ли его когда-нибудь Двурожий. Бакуго и раньше просто «исчезал» из общаги магическим образом, все также прикрываемый своими друзьями, и появлялся только поздно ночью или вообще под утро — куда там смотрят учителя, м? Конечно, такие вылазки случались редко, только в самые хуевые дни, когда все особенно заебет, или просто банально надо подумать. Тодороки каким-то образом всегда знал, когда он сбегал, и неизменно уходил спать в его комнату. Не ждать, не устраивать обыск среди вещей, а просто спать на кровати Бакуго. Просыпался только тогда, когда приходил Катсуки, либо успокоившийся, либо разозлившийся еще больше. Мутным от сна взглядом смотрел на него в сумраке, осторожно касался пальцами лица, как слепые через прикосновения впитывают в себя чужие черты, и после этого засыпал снова, даже не думая уходить. А Бакуго даже не думал его выгонять, каким бы заебанным он ни был. Тодороки всегда оказывался либо приятно теплым во время холодов, либо прохладным во время ужасной жары — наверное, он сам не знал об этом, но со временем его тело стало саморегулировать температуру даже во время сна. Охуительно прекрасно. И Бакуго не может в точности сказать, относится ли это к «ждал» или «не ждал». Ублюдок никогда не задавал вопросов и вообще не поднимал эту тему. Не препятствовал. Не ревновал. Наверное, каким-то чутьем знал, что Катсуки это просто нужно, и что нет смысла ему не доверять. Зачем тогда все это было нужно — спать в чужой комнате, касания к лицу? Бакуго не знал. У Тодороки столько тараканов в голове, что любой психолог повесится. Иногда — очень часто на самом деле — он вел себя совсем странно и непонятно, неловко даже. На это были многие причины, самая главная — Тодороки начал жить лишь в пятнадцать лет, попав в Юэй, помахав ручкой дерьмопапаше на прощание. С ним иногда — очень часто на самом деле — было совсем сложно, многое приходилось объяснять на пальцах. Но. Бакуго это нравилось. Бакуго нравился весь ублюдок со всеми своими странностями в придачу. Бакуго не какой-то ебанный мозгоправ, чтобы вскрыться после первых-вторых-третьих-десятых же трудностей. Даже в мыслях Катсуки давно уже ставшее привычным, сотни раз перекатанное на языке, родное и еще много какое «Шото» изменилось на «Двурожий», «ублюдок», холодное и чужое «Тодороки». И пластинка постоянно сменялась с «он есть» на «он был» и обратно, с настоящего на прошлое. Сердце, которого у Бакуго не может быть по определению, отдается не только жгучей болью, но и всепоглощающей пустотой. Странно все это. Киришима открывает глаза, первая мысль: «Надо найти его». Вчера странное поведение Бакуго переполошило весь класс. Вечером большинство одноклассников сидело в общей гостиной, но вместо привычного гама и шума смешавшихся голосов царил полушепот, словно их кто-то подслушивал. Все были напряжены этой таинственной ситуацией, необъяснимыми поступками Катсуки и его исчезновением в том числе. Каминари ковырялся в том, что когда-то было телефоном, но это не принесло никаких результатов. Кто-то предложил просто вставить еще целую карту памяти в другой телефон и поискать зацепки на ней, но Киришима был против такого вмешательства в жизнь друга, даже если этот друг... Бог весть откуда взявшийся Минета воскликнул, что подрывник свихнулся. Молчание, воцарившееся в этот момент, было слишком многословно. Только Мидория продолжал что-то бормотать, размышляя, словно даже не участвуя в общем разговоре, и его врожденные инстинкты «пора спасать», кажется, били тревогу. Запрос в интернете на фамилию «Тодороки» выдал лишь официальный сайт героя Старателя, информацию о нем и все такое прочее. Даже нескольких жалких однофамильцев — однофамильцев? не совсем адекватных фанатов? — удается найти с трудом, но это, в конце концов, ничего не дает. Ответов нет. Вопросы расширяются в прогрессии. Киришима понадеялся, что хотя бы утром удастся поговорить с Катсуки, раз уж вчера он не вернулся. В его жизни явно что-то происходит, что-то мучительное и тяжелое, не дающее вдохнуть-выдохнуть — друг знал это точно. Сегодня учебный день, но Бакуго все еще отстранен. Чем взрослее они становятся, тем меньше у них простых школьных будней, не наполненных бесконечными практиками, но для Катсуки все это было сплошной скучной рутиной. К тому же, с его умом, даже пропустив что-то — тут же нагонит, не прикладывая усилий. За его успеваемость волноваться вообще не стоило. Единственное — Киришима не знает, что будет делать Бакуго весь день. Это и пугает его больше всего. Дверь, на удивление, не заперта, но Эйджиро все равно несколько раз стучится. Просто из уважения к чужой жизни. Никаких выкриков в духе: «Пошел нахуй, Дерьмоволосый, ты на часы смотрел?!» — не слышно, и Киришима, решившись, входит и, не сразу обратив внимания на окружающую обстановку, начинает: — Бакуго, я... И застывает. Еще только раннее утро, далеко не все еще проснулись — Каминари, например, не проснется, пока не останется пять минут до опоздания, даже пытаться будить не стоит, — но Бакуго Катсуки уже нет. Зато есть перевернутая на бок кровать, разбросанные везде вещи — хаос, одним словом. Сглотнув, Киришима отступает назад, уже прокручивая в голове все самые худшие сценарии. Злодеи не смогли бы обойти датчики... К тому же, судя по следам гари, сделал это сам Бакуго... Но зачем? Ладно бы чужую, но подорвать свою же комнату? И как никто не услышал?.. — Киришима, что... Вот уже начали подходить остальные, так же останавливаясь возле комнаты Катсуки и в шоке, расширенными глазами смотря на царящий бардак. Фуюми уже давно ничего не ждет. Ни на что не надеется. Не верит в чудеса, в героев и в спасение, которое они обещают каждому на этой прогнившей земле. Девушка чувствует себя просто лишней в этом идеально-глянцевом мире — хоть сейчас помести на обложку. Герой номер один улыбается ярче солнца в стократ, освещая весь мрак, всю изнанку геройской и не очень жизни. Но улыбки недостаточно, чтобы развеять непроглядную тьму в душе простой девушки, не героя, Тодороки Фуюми, в которой свету места нет уже давно — душа в наследство от матери, получите-распишитесь. Герой номер два не улыбается никогда и никому — триумфальная усмешка после очередной победы здесь совсем не в счет, — даже собственной нелюбимой, уже мертвой, жене, даже собственным, еще живым — последний не в счет, — детям. Хотя осталась только никчемная дочь. Два еще живых сына — где они теперь? Ушли. Сбежали, оставив сестру наедине с монстром. И тьма в душе становится все гуще, все непробиваемей. В душе Фуюми свету места нет уже давно. Она, честно, не знает, зачем живет. Чего ждет. На что надеется. Фуюми уже давно ничего не ждет, но все равно не удивляется, когда к ней снова приходит этот светловолосый, в буквальном смысле взрывной мальчишка. Ее руки грязные, почти черные, в грязи. Она впервые за долгое время вышла из квартиры не в магазин, а просто так — покопаться в садике при доме, который устроили добросердечные бабушки, не знающие, чем осветить свои будни. Герои не созданы для того, чтобы дарить свой свет и тепло старушкам, у которых никого не осталось. Или Тодороки Фуюми. Голыми руками она срывает сорняки, царапая свои руки, когда он приходит к ней снова. А Фуюми... словно бы ждала его все это время. — Доброе утро, — приветствует она, даже не поднимая взгляда. Он садится рядом на корточки, наблюдая, не мешая ей делать себе больно таким убогим методом. Случайно пролитое удобрение смывает немного черноты и очень неприятно щиплет раны. Вряд ли проест кожу до костей, очень вряд ли. — Бакуго Катсуки. Только тогда Фуюми отвлекается и поднимает взгляд. — Мое имя. Девушка кивает в ответ, возвращаясь к растениям. Синий цветок, кажется, пытается обвить ее худую ладонь. Сделать своей частью. Забрать с собой под землю. — Доброе утро, Бакуго Катсуки. Зачем пришел? Я сказала все, что знаю. Он тянется в карман и достает что-то. Фуюми смотрит. В землю, среди синих цветов, что-то падает. Кажется, какой-то кулон с цепочкой. Девушка подцепляет его грязными руками. Действительно кулон с красной сердцевиной. Не настоящий камень, а бутафория, естественно. — Что это? — Доказательство, — Бакуго смотрит куда-то вниз, словно пытаясь заглянуть в ад, хмурясь. Первая вспышка гнева прошла, оставив не хилый такой отпечаток в его комнате. И ему потом все это дерьмо убирать. Гнев прошел, но решимость никуда не делась. — Тодороки Шото все-таки был. И я собираюсь найти его. Нажми на камень. — Думаешь, я соврала тебе? — уже шепотом спрашивает Фуюми, держа в руках очередную дурацкую безделушку, которую притащил Тодороки, потому что сентиментальный идиот и всегда таким был, и не подозревая об этом. Бакуго нашел ее — вот пиздец смешно! — под своей кроватью, случайно практически. Жизнь смеется над ним, издевается, подкидывая все новые причины слететь нахрен с катушек. Фуюми все-таки послушно нажимает на камушек, словно произойдет что-то необычное. Оно и происходит — кулончик открывается, показывая ей две фотографии. Обычно такие в форме дурацких сердечек делают, и там сразу понятно, что к чему. На первой фотографии Фуюми видит все того же Бакуго Катсуки с взъерошенными волосами и недовольным видом, смотрящего куда-то в сторону — кажется, снимали без его же ведома. Со второй на девушку смотрит незнакомый ей необычно и даже странно выглядящий парень — одна половина волос красная, другая белая, гетерохромия и ожог на пол лица...