Глава 18. Всякий опыт сослужит верную службу
25 августа 2018 г., 18:14
За день до отъезда в Хогвартс Гарри с Северусом сидели за столом и ужинали в тишине. Вернувшийся после Египта Гарри покрылся тонким слоем золотистого загара, вдруг обнаружил в зеркале выгоревшие на солнце ресницы и даже успел преисполниться маленькой надеждой на то, что однажды Северус всё же ответит на его чувства (их летние письма Гарри любовно перевязал лентой и поместил в ту самую деревянную шкатулку, в которой хранил дорогие сердцу вещи). Однако тот Северус, которого Гарри застал по приезде домой, разительно отличался от того, кто слал ему письма. Он понял, что ничего между ними не изменится и ощутил ещё большую досаду, чем до этого.
Несмотря на сложившуюся между ними обстановку, оба искусно делали вид, что не замечают в комнате слона. Северус продолжал держать дистанцию, Гарри старался её не нарушать, но их отношения окончательно подпортились. Они никогда больше не будут только опекуном и мальчиком, который нуждался лишь в платонической любви. Её Гарри перерос, что принесло в их отношения немало проблем.
Ужинали в тишине. Гарри ковырялся вилкой в тарелке с жареной курицей и смотрел в окно справа. Знакомый до каждой неровности ландшафт вызвал острый укол ностальгии: Гарри вспомнил, как впервые перешагнул порог этого коттеджа и узнал, что у него будет своя, самая настоящая комната. Как он тогда относился к Северусу? Пожалуй, как к человеку, который вдруг подарил ему второй шанс на спокойное детство. Что бы там ни думал Северус сам про себя, с ним Гарри было гораздо, гораздо лучше, чем с Дурслями. Это даже не нуждалось в сравнениях. Впрочем, Гарри вдруг подумал, что никогда не относился к Северусу, как к отцу. Они всегда были ближе, чем родитель и ребёнок, и на понимание этого факта Гарри потратил не один год. Понимал ли это сам Северус? Чувствовал ли то же самое? Возможно, именно поэтому Гарри так легко перерос их платонические отношения и ему потребовалось нечто большее. То, что Северус не мог или не хотел ему дать.
Еда в тарелке остывала. К тому же, вся она стала какой-то пресной с тех пор, как Гарри и Северус перестали готовить вместе. Теперь они старались как можно меньше находиться друг с другом наедине, и заботу о готовке брали на себя по очереди. Гарри часто забывал про специи, для него существовали только соль и перец, он мог легко передержать противень с мясом в духовке и получить на выходе поджаренную корку сыра. Северус, наоборот, недосаливал — всегда боялся переборщить. Он, мастер зельеварения, боялся пересолить луковый суп… подумать только!
Сегодня готовил Северус. И он явно заметил, что Гарри практически ничего не съел, хотя его собственная тарелка уже опустела.
— Всё в порядке? — Северус отложил вилку и вытер руки салфеткой. — Гарри?
Гарри повернулся и тут же ему в голову пришла очередная мысль: завтра он поедет в Хогвартс в последний раз. У него больше не будет летних каникул и покупки школьных учебников в августе, остался только год, чтобы насладиться бесконечными коридорами, анфиладой классных комнат, вечерними посиделками у Хагрида и у Северуса, ночными хождениями под мантией-невидимкой, выпрашиванием на кухне у Добби и прочих эльфов чего-то вкусного, походами в Хогсмид с друзьями… и ещё многим-многим чем. И на всё это есть только один год. Два семестра. И конец. Наверное, поэтому Гарри однажды вдруг едва не передумал становиться аврором: он искренне не хотел покидать родные стены волшебного замка.
— Ты знаешь, — наконец ответил Гарри. — А ведь это мой последний год в Хогвартсе…
Северус пожал плечами:
— Мой тоже, так что же с того? Полагаю, этому следует радоваться.
Гарри удивлённо уставился на Северуса и переспросил:
— Что?
— Что? — Северус выгнул бровь.
— В смысле и твой тоже последний год?
— Ради Мерлина, Гарри, ты же не считаешь, что я продолжу преподавать там и дальше? — раздражённо спросил Северус. — Какой в этом будет толк, когда ты уйдёшь?
— Мне казалось, получив новую должность, ты станешь счастливее.
— Цель профессоров всегда останется одной и той же. Так же, как и их деятельность. Не важно, по какому предмету я буду проверять глупые эссе, они всё равно останутся глупыми эссе. Это же касается и всего прочего.
— Тогда чем же ты хочешь заниматься после этого?
— Министерство давно зовёт меня на должность специалиста по тёмным искусствам. Наконец могут пригодиться сразу все мои навыки, а не что-то одно.
Гарри подумал, что это очень хорошо: если Северус раскроет себя полностью. Не только как талантливый зельевар, или искусный знаток тёмных сил. Гарри был уверен, что это далеко не все умения, которые Северус хранил в себе. И всё-таки его терзал один-единственный вопрос:
— Значит, все эти годы ты преподавал только из-за меня? Терпел всё это…
— Я стал преподавать там задолго до твоего поступления, если ты вдруг забыл.
— И всё же, ты давно мог уйти оттуда. Но ты не делал этого. Из-за меня?
Северусу категорически не нравилось, куда Гарри пытался направить их разговор. Он положил ладони на стол перед собой и сцепил пальцы в замок.
— Очевидно, что так, Гарри. Твоя голова очень склонна приманивать к себе всякого рода неприятности, было бы большим упущением с моей стороны не контролировать тебя.
Гарри фыркнул. Он видел, что Северус отчего-то начинает злиться, но не понимал, отчего. Все эти годы он терпел ненавистную работу только чтобы присматривать за ним, и когда они вдруг об этом заговорили, Северус… «Я указал ему на его чувства! — догадался Гарри. — Он терпеть этого не может». Он вдруг преисполнился такой благодарностью, что захотел протянуть руку вперёд и накрыть ладонью скрещённые между собой пальцы Северуса, но не стал этого делать, чтобы не раздражать того ещё больше. Гарри даже представлять не хотел, во что бы обернулись все школьные годы без строгого надзора его опекуна.
— Спасибо, — Гарри посмотрел Северусу прямо в глаза. — Ты слишком много для меня делаешь, и чем я плачу тебе?.. Дурацкими чувствами?
— Гарри, прекрати, — Северус убрал со стола руки и скрестил их на груди. Они никогда не говорили вслух о том, что происходит между ними.
— Прости меня.
Северус не смотрел на него. Он изучал орнамент голубой тарелки и ничего не говорил. Не в силах больше видеть отрешённость в его глазах, Гарри медленно поднялся и ушёл в свою комнату, на ходу глотая застрявший в горле ком. Он совсем не считал свои чувства «дурацкими», но именно таковыми они, видимо, являлись для Северуса.
Спину уходящему Гарри прожигал взгляд чёрных глаз.
∞ † ∞
Северус имел репутацию достаточно сильного волшебника. Область его знаний затрагивала многие магические сферы и при желании он мог составить конкуренцию гербологу, нумерологу и некоторым другим магическим специалистам. Он даже мог противиться империо — не на постоянной основе, конечно, но на несколько минут его определённо точно хватало. А иногда эти минуты могли спасти жизнь. Но мог ли Северус противостоять чему-то ещё менее материальному, чем собственные чувства? Кажется, он делал это всю свою жизнь. Сначала с Лили, теперь, Мерлин подери, с её сыном. Разве не больно ему смотреть на страдания Гарри и знать, что он не в силах ему помочь? Он может только ответить на эти чувства, и что потом? Невинный мальчик, сам не знающий, куда загоняет себя, потом не оберётся с ним горя. И какое имело значение, что в двенадцать Гарри сражался с осколком души Волан-де-Морта, в четырнадцать уже сражался с ним самим, а к пятнадцати годам окончательно умертвил его? Какое имело значение, что Гарри этим летом исполнилось семнадцать? Что он подрос и возмужал, начал бриться и голос его стал грубее, потеряв высокие детские нотки, что его плечи резко раздались в ширину, а одежду приходилось менять со скоростью света?.. Всё это разве что только мучило Северуса, ведь он, как и Гарри, хотел позволить их чувствам случиться. Но ещё больше он желал Гарри счастья. А этого рядом с ним не получал никто — все, кто приближался к Северусу, заранее обрекали себя на беды. Поэтому Северус продолжал держать дистанцию, надеясь, что однажды Гарри просто переболеет им, как когда-то переболел Фредом Уизли и скандинавом Мортеном. Но, по правде сказать, те увлечения Гарри длились гораздо меньше, чем его чувства к Северусу. Вопреки своему желанию радоваться, что это его последний год работы в Хогвартсе, к тому же, несомненно спокойный и лишённый нехороших событий, Северус съедал себя изнутри и старался не думать о том, что творится внутри его мальчика, если даже он, взрослый человек, начинает терять над собой контроль.∞ † ∞
У Гарри тоже не получалось наслаждаться последним годом. Подготовка к предстоящим экзаменам не давала думать практически ни о чём. Гарри даже полюбил засиживаться с друзьями в библиотеке почти до самого отбоя, потому что там, зарывшись с головой в учебники и листая старые пыльные страницы, у него выходило не думать о Северусе. Но потом он шёл в душ и думал о нём постыдные и, в то же время, сладкие вещи. Гарри почти не смотрел на преподавательский стол во время завтрака, обеда и ужина. Он чётко и правильно исполнял все указания профессора ЗОТИ на его предмете, готовил всё домашнее задание и старался придерживаться отстранённой роли ученика. Однако ненавидеть Северуса, как делали это все, кроме слизеринцев, не мог. В такие моменты он особенно понимал враждующий с Гриффиндором факультет, студенты которого так обожали Северуса. Потому что его действительно было за что любить. Пусть даже слизеринцы в основном восхищались профессором совсем по другой причине… Гермиона всё видела и молчала. Гарри всё больше уходил с головой в квиддич и подготовку к экзаменам. На шестом курсе Северус звал Гарри к себе раз в неделю. Теперь Гарри приходилось ждать приглашения по две-три недели, а, приходя в кабинет, мучительно искать повод, чтобы уйти: смотреть на Северуса, желать его, видеть в такой обстановке он больше не мог. И Северус это понимал. Он сам чувствовал то же самое, поэтому все их короткие встречи теперь сводились к быстрому распитию одной чашки чая в неловком молчании и поспешному уходу Гарри. Приближалось Рождество.∞ † ∞
Двадцать пятого декабря Гарри Поттер сидел за огромным столом в доме Уизли и не находил себе места. Начать следовало с того, что он впервые оставил Северуса одного в Рождество. И пусть это целиком и полностью была заслуга Северуса, Гарри до сих пор чувствовал себя виноватым: он сидит тут, в окружении кучи людей, окутанный тёплой атмосферой домашнего тепла, а Северус там один и непонятно чем занимается… Наверное, даже праздничный ужин не стал готовить — он никогда не любил этот праздник, не любил всей этой блестящей и светящейся мишуры вроде украшенных елей и гирлянд по всему дому… И в это Рождество он просто сказал Гарри: «Наверное, тебе лучше отправиться на каникулы в Нору. Прямо сейчас». Испытал ли Гарри боль? Невыносимую. Он стоял посреди гостиной и смотрел на Северуса — его любимого мужчину, который просил уйти из дома. «Так будет лучше для нас с тобой», — добавил он тогда, но Гарри так захлестнуло горечью, что он мгновенно взял не распакованный с Хогвартса чемодан и отправился в Нору в тот же миг. Ну а во-вторых, Гарри смотрел на все эти радостные лица Уизли (и Гермионы, которая в это Рождество тоже оказалась среди них, и даже Билл с Флёр, и Чарли приехали в этот год домой) и думал, что он портит всем праздник одним своим постным лицом. Он совершенно не мог думать ни о чём другом, кроме как о Северусе. — Мама, я там в каталоге нашла красивую сиреневую мантию… — Мам! Где моя палочка? Я, кажется, оставлял её на столе… — Посмотри в прихожей, Рон. — Молли, дорогая, ты не видела мою ба… ах, вот же она… —… и ещё голубые туфли, мам. — Фред и Джордж, ну-ка немедленно уберите ноги со стола! — Ноги со стола! — Эй ты, отдай моё печенье, идиот! — Рональд, что за слова? — На нём не написано, что оно твоё, умник! — Но я хотел его взять! — Мам, ну посмотри, новая коллекция… — Билл, до’гогой, те’ге не сто’гит есть столько мяса. В нём же полно х’огесте’гина! — Ох, Артур, ради Мерлина, положи свои маггловские безделушки и помоги мне сейчас же! — Уже иду, дорогая… — В последний помёт наша Хвосторога выдала аж девять яиц. Никто даже не надеялся, что эта старушка ещё на что-то способна, её уже хотели усыпить и сбыть, а она всем доказала, что ей пока рано в отставку. Правда, три яйца почернели и лопнули раньше времени, но, знаете, шесть — это очень даже почётно для любого дракона, а уж для её возраста… — Джордж, придурок, отпусти!.. У Гарри кружилась голова. Нора всегда дышала шумом и гомоном, в ней всегда кто-то куда-то шёл, кто-то что-то делал, но Гарри не мог вспомнить ни одного раза, чтобы в доме Уизли было так много людей. От этого он чувствовал себя ещё хуже. Будто он стоял посреди людной улицы, запертый в клетке, и все обходили его стороной, даже не замечая. Гарри сидел между Фредом и Гермионой и честно пытался слушать хотя бы четверть тех разговоров, которые вела между собой огромная семья, но выходило не очень. Вдруг он почувствовал, как Фред пихает его в бок. Гарри повернул голову, чтобы спросить, что не так, а Фред повернул его голову обратно, склонился над его ухом и проговорил: — Выглядишь паршиво. Снейп тебя обижает? Гарри покачал головой. Если бы Северус его обижал — он вообще не замечает его. — Нет. — Но дело ведь в нём, а? Гарри скосил глаза. Фред продолжал жевать мясной рулет, как ни в чём не бывало. На них никто не обращал внимания. — Да, — не стал кривить душой Гарри. В конце концов, близнецам он всегда мог доверять. — Я, конечно, мало что знаю, ну, по части жизненной философии и всего такого, но послушай: когда мы с Джорджем открывали магазин, Перси сказал, что у нас ничего не получится, и папа тогда ответил ему, что даже если ничего не выйдет, мы с Джо будем знать, что пытались, и в любом случае приобретём какой-то опыт. А весь опыт, плохой или хороший, в будущем всегда сыграет на руку. Так что даже плохое однажды сослужит тебе хорошую службу. Гарри медленно повернул голову к Фреду: он знает? Догадывается? Или эта ситуация просто универсальна, и он решил ею с ним поделиться? Неудивительно, что у них с самого начала сложились хорошие отношения. Фред весело подмигнул ему и снова повернулся к Джорджу, подхватывая его рассказ на середине и продолжая обрисовывать Биллу с Флёр, как феерично (в прямом смысле слова) они свалили из школы на седьмом курсе, и какое смешное выражение лица напялила на себя тогда «розовая жаба». После ужина все собрались в гостиной. И так как места оказалось мало, люди заполнили все поверхности: оба дивана, кресла и огромный ковёр у камина. Потёк ленивый разговор. Когда, сытые и расслабленные, все продолжили обсуждать последние новости, Гарри решил потихоньку подняться наверх, в комнату, которую они обычно делили с Роном, когда он приезжал погостить. Ему становилось совсем невыносимо. Гарри тяжело опустился на кровать и закрыл глаза. Он представил, как мог бы сейчас лежать в гостиной на коленях Северуса и рассказывать ему о чём-то. Мог бы чувствовать в своих волосах прохладную руку, а мог бы и целовать эти бледные пальцы, прижимать их к губам до побеления и ни о чём не думать. Картинка так ясно встала перед глазами, что отпускать её оказалось ещё больнее. Гарри лежал на спине и чувствовал, что по его щекам текут слёзы, скатываются к вискам и щекочут мочки ушей. Он мечтал о том, чтобы всё это поскорее закончилось. Мечтал избавиться от своих чувств, и в то же время его сердце болезненно сжималось — он не хотел отпускать это. Дверь в комнату тихо скрипнула и приоткрылась. Гарри тут же сел в кровати и быстро вытер слёзы. В темноте комнаты он попытался угадать силуэт. Тут же зажегся ночник и в его мягком свете он увидел Гермиону. Та подошла к нему и присела на кровать рядом, взяв Гарри за руку. — Всё совсем плохо, да? — Он отправил меня сюда сам… сказал, так будет лучше. — Гарри, — Гермиона крепко обняла друга. — Пусть я лезу не в своё дело, но он поступает очень глупо! Он бы не стал отправлять тебя в Египет и сюда, и не пытался бы сократить ваше общение, если бы всё дело было только в тебе. Ты сам знаешь это. У него есть к тебе чувства, но, может быть, он сам их боится? Сам понимаешь, как бы это выглядело со стороны… Думаю, его заботит именно это. — Гермиона… Он… иногда мне кажется, что всё так и есть, но иногда он будто смотрит сквозь меня, как будто меня даже рядом нет, как будто я ничто. И тогда я не знаю, что мне делать. — Ты должен поговорить с ним. Хоть раз вы поднимали эту тему открыто? Гарри покачал головой. Гермиона вздохнула: — Ну вот. Он даже не может это толком обсудить, потому что боится сделать или сказать что-то лишнее. Он смотрит на тебя, когда ты не видишь. Так не смотрят на пустое место, Гарри. Поговори с ним обязательно. Иначе это так и продолжится. — Продолжится что? — Рон вошёл в комнату, хрустя яблоком в карамели. — О, Гарри… я должен ревновать Гермиону к тебе? — пошутил он и прошёл вглубь комнаты, закрыв за собой дверь. Гермиона бросила взгляд на Гарри. Улыбка медленно слетела с лица Рона. — О нет. Я знаю эти ваши взгляды. Только не говорите мне, что вы тут ведёте какие-то серьёзные разговоры. Не в эту же прекрасную ночь, в конце концов, ребят! — Гарри? — Гермиона всё ещё держала его за руку. Гарри кивнул. Они давно должны сказать всё Рону. — Ну, знаешь, Рон… — Гермиона пыталась подобрать максимально правильные слова. Гарри на это улыбнулся. Если Гермиона начнёт объяснять Рону издалека — тот вообще ничего не поймёт. Поэтому он произносит: — Я влюблён в Северуса. И, вроде как, это взаимно, но я сам ничего не понимаю, потому что он не приветствует это, и наши отношения разладились из-за этого с самого пятого курса. Он пытается держать дистанцию. — Етить-Мерлин! — Рон плюхается на кровать рядом и едва не роняет яблоко. — Ты — что?! В Снейпа? В Ужас подземелий? С пятого курса? — Рон! — Гермиона метнула на своего парня уничтожающий взгляд. Рон почти испытал стыд, но всё же хмыкнул: — В смысле, извини, конечно, Гарри, и все дела, но… Снейп? Гарри пожал плечами: — Я не выбирал этого. Знаешь, это не происходило так, будто в один день мне было скучно, и я вдруг решил: а не влюбиться ли мне в Северуса? — Полегче, приятель, — Рон положил руку ему на плечо. — Я же извинился. Ну, знаешь, мне нужно время, чтобы переварить эту информацию… и все дела… — Извини, — Гарри понял, что зря нагрубил другу. — Так, ладно. Меня даже не удивляет, что Гермиона как всегда обо всём догадалась. Но, как я понял, у вас всё взаимно вроде как? Тогда не пойму, какого Мерлина ты просто не выбьешь из него всю дурь? Почему позволяешь ему продолжать делать это? — Ты думаешь, это так легко? Стоит мне поднять эту тему, всё становится только хуже. — Ну, знаешь, его можно понять. Если он тоже… эм, влюблён в тебя, то ему, как минимум, неловко. Он же типа твой опекун, и профессор. И бывший Пожиратель… И ему почти сорок… — Тридцать семь, — поправил Гарри. — Ну и что? Возраст для волшебников не так важен, как для магглов, ты и сам это знаешь. — Да, но всё остальное… — Рон окинул печальным взглядом остатки яблока в своих руках. Хрустящая карамель с разноцветной посыпкой больше не вызывала аппетита. Уж точно не после того, как его лучший друг признался в любви к Снейпу. — Поговори с ним, Гарри, — тихо сказала Гермиона. — Да, приятель. Думаю, Гермиона права, — кивнул Рон. — Впрочем, когда она бывает не права? — Рон с такой любовью взглянул на свою девушку, что Гарри стало неловко. Конечно, он привык к их отношениям, но в такие моменты чувствовал себя особенно паршиво. — Ладно, — Гарри встал с кровати. — Я сделаю это прямо сейчас. — Эм, Гарри? — Рон встал следом. За ним Гермиона. — Пока во мне есть уверенность, — Гарри пожал плечами. — Пойдём, поможете мне незаметно пройти на кухню мимо гостиной. — Ладно, — сдался Рон. Он откусил ещё кусочек от своего несчастного яблока просто потому, что хотел поскорее освободить свои руки. Гермиона бросила на него очередной недовольный взгляд и закатила глаза. Друзья помогли Гарри пробраться к кухонному камину незамеченным. Меньше всего ему сейчас хотелось объясняться перед всей семьёй Уизли, почему это он вдруг так резко решил вернуться домой. Гермиона ласково обняла Гарри. Рон крепко хлопнул его по плечу. Уже стоя в камине с горстью летучего пороха наизготове, Гарри произнёс: — Попроси прощения у Молли. И придумайте что-нибудь. Гермиона и Рон синхронно кивнули, смотря, как Гарри бросает летучий порох и называет их адрес, тут же уносясь по каминной сети менять свою судьбу. Гарри вышел из камина налегке. Покидая Нору в спешке, он даже не подумал про свой чемодан, но это волновало его меньше всего. Он перешагнул низкую решётку, как и сотни раз до этого, и огляделся: нигде на первом этаже не горел свет. Гарри логично предположил, что Северус у себя. Он поднялся на второй этаж и без стука вошёл в чужую комнату. Северус полулежал в кровати, опираясь спиной на подушку. Несмотря на поздний час, он не спал: справа от него горел светильник, в руках покоилась книга. Чёрная футболка в кои-то веки не скрывала бледных рук. Увидев нежданного визитёра, Северус сел в кровати и отложил книгу в сторону. При этом синее одеяло, укрывавшее его тело, сбилось до живота. — Гарри? Что-то случилось? Гарри уловил знакомые нотки тревоги в родном голосе. Он начал медленно шагать к кровати Северуса, отвечая: — Да, Северус. Случилось что-то очень страшное. То, что убивает тебя и меня изнутри. Северус мгновенно напрягся, понимая, о чём говорит Гарри. Он только собрался встать с кровати и начать что-то говорить и делать, вероятно, снова попытаться замять эту неловкую тему, как Гарри сел рядом на кровать и положил руку ему на плечо. — Нет, Северус. Сейчас ты не уйдёшь от этой темы, и больше не прогонишь меня, потому что нам давно пора это сделать. Мы поговорим о том, что происходит между нами, хочешь ты этого или нет. В конце концов, это я тут страдаю, а ты ни во что не ставишь мои чувства. — Это не так, — Северус нахмурился. — Я полагал, что давно дал понять: тебе стоит избавиться от этих чувств. — Избавиться! — Гарри разозлился. — Всё равно что своими руками задушить ребёнка, которого растил долгое время! Почему я должен избавляться от этого? Ответь мне на один вопрос, и мы закроем эту тему, если ты скажешь «нет», раз и навсегда: ты меня любишь? Вернее, любишь ли ты меня так, как люблю тебя я, Северус? Северус смотрел на Гарри. На его вечно растрёпанные волосы, раскрасневшиеся щёки, быстро вздымающуюся грудь, нервные руки и его глаза — внимательные, не сводившие с него своего пронзительного взгляда, который желал вытащить из Северуса всю душу и рассмотреть, что там в ней прячется. Разве он мог врать этим глазам? Он должен был сказать «нет», продолжать и дальше играть отстранённость, возводить между ними глухую стену безразличия и боли, но он смотрел в зелёные глаза и не понимал, почему его губы шептали совсем другое слово: — Да. Да, да, да, Гарри. Гарри подался вперёд. От стыда он спрятал голову у Северуса на груди, сам не понимая, где набрался столько смелости на все эти громкие слова. Верно, боль, скопившаяся внутри за все годы, дала ему сил на это откровение. Северус обнял его. Мягко и нежно, притянул к себе, прижался щекой к чёрной макушке и закрыл глаза. Душа болела за Гарри, от всего этого сводило зубы: ну что он теперь будет со всем этим делать? Гарри же теперь никогда не забудет об этом разговоре, не даст им снова отстраниться. Всё-таки утянул их в болото, в эту опасную местность, по которой страшно ступать в одиночку. Северус понял, что Гарри плачет. Беззвучно, только плечи тряслись под его руками. Он отстранил Гарри от себя: — Что такое? — Не смотри на меня, — Гарри отвернулся. Он продолжал судорожно вдыхать воздух. — Почему? — Потому что в детстве ты мне однажды сказал, что слёзы не красят мужчин. — Какая чушь, — возмутился Северус. — Взрослые много чего говорят детям только ради того, чтобы их утешить. На самом деле, я так не считаю, — он повернул лицо Гарри к себе и вытер его слёзы, как когда-то в больнице Св. Мунго, когда Гарри, очнувшись, вспомнил о смерти Сириуса и тоже позволил себе слёзы. — И что теперь? — Гарри сбросил с ног домашние тапочки, в которых прибыл из Норы, и забрался к Северусу на постель с ногами. Он не сводил своих глаз с глаз напротив. Северус растерялся. Он понятия не имел, что теперь. Он по-прежнему касался пальцами лица Гарри и не знал, что ответить. — Если это взаимно, почему ты нас мучаешь? Почему не ответишь мне тем же? — Гарри, подумай, чего ты просишь. Я твой опекун, твой профессор, бывший Пожиратель Смерти, к тому же, у нас с тобой разница в двадцать лет. — Мне в июле исполнилось семнадцать, и ты перестал быть моим опекуном. И что мне с твоего возраста? Двадцать лет — это не сорок и даже не тридцать. Двадцать лет — ничто. И, к тому же, тебя признали невиновным, — Гарри нашёл левую руку Северуса в складке между одеялом и нежно поцеловал предплечье с заметно потускневшей меткой и бледным шрамом над ней. У Северуса сжалось сердце. Он пытался найти ещё причины, по которым Гарри не стоит губить свою жизнь рядом с ним: — Послушай, что скажут люди, если мы станем парой? — Северус нежно огладил влажную раскрасневшуюся щёку Гарри свободной рукой. Левую тот держал в своих ладонях. — Скажут: старый ублюдок вырастил себе любовника. — Не говори так о себе! — Гарри стиснул зубы, сжимая руку Северуса в своих пальцах. — И разве нужно кому-то знать? Кому надо — поймут, а до остальных мне нет дела. — Ты так говоришь, потому что тебе всего семнадцать. Всего семнадцать, Гарри, а ты собираешься похоронить свою молодость рядом со мной. — Я собираюсь показать тебе, что такое любовь. Я хочу дать тебе то единственное, что копил все эти годы для тебя. То, что необходимо нам обоим. Мне уже семнадцать, Северус. Я не тот маленький мальчик, которого ты однажды привёл к себе домой. И тем более не тот, кого привёз Хагрид на своём мотоцикле к дому Дурслей. Я вырос. — Я вижу, — сдавленно ответил Северус. Он действительно видел, как сильно изменился Гарри. И вместе с ним он сам. Как сильно они изменили друг друга. — Да… поэтому я не хочу ни в чём сомневаться. Я хочу всегда быть рядом и получать любой опыт, с которым мы столкнёмся. Северус не знал, нужно ли что-то отвечать. Он понятия не имел, откуда Гарри набрался всего этого, но также он понимал, что Гарри прав. И если их губы в этот самый момент встретились где-то посередине, значит, это нужно им обоим. Гарри придавил Северуса спиной к подушкам и навис сверху. Он поцеловал тонкие прохладные губы, согревая их своими и закрывая глаза. Он опёрся предплечьями на кровать и запустил ладони в длинные чёрные пряди. Северус обнял его за талию и притянул ещё ближе, перевернул их набок, не разрывая поцелуя. Они оба не могли поверить в происходящее. Северус пытался отодвинуть все многочисленные сомнения, Гарри едва сдерживал себя от того, чтобы прервать поцелуй и ущипнуть себя, заставить поверить, что всё это происходит по-настоящему. Что он действительно целует Северуса и получает поцелуи в ответ — не менее чувственные и наполненные щемящей нежностью. Они целуются долго, восполняя ту пустоту, которая гулом отдавалась у них в груди всё то время, пока они пытались сохранить остатки их былых отношений. Пока Северус пытался. Гарри крепко держал Северуса, боясь отпустить и потерять. Боясь, что тот снова передумает и этот поистине волшебный момент прервётся в любую секунду. Северус обнимал его в ответ, покрывал поцелуями всё его лицо: лоб, переносицу, щёки и снова возвращался к губам. Гарри охотно подставлялся под ласки и улыбался. В ту ночь они, насытившись поцелуями, заснули в обнимку и проспали до самого обеда.
