Что такое империя?

       Слава медленно открывает левый глаз, слабо понимая, что вообще происходит. Яркий свет делает все предметы будто фальшивыми, вызывая лишь раздражение и желание сбежать отсюда. Он помнил удар, помнил своё падение. Помнил отвратительный вид крови, которой было слишком много. И как сознание пыталось его спасти, выключив ненавистную картинку. Парень открыл второй глаз, скользя глазами по потолку. Машнов точно не дома. Он приподнимается на локтях, видя историка в белоснежной рубашке, с парой капель крови на ней.        Мирон Янович восседал задумчиво, словно статуя. Он разглядывал лекарства за давно не мытым стеклом [уже не]белого шкафчика. Положив ногу на ногу, рукой подперев подбородок, он был больше похож на древнегреческого философа, нежели на обыкновенного историка. На руке, где была татуировка в виде колеса (для себя Слава решил, что это колесо Сансары, внося бесконечно много в такое обозначение), были сбиты костяшки.        Слава мало чего смыслил в буддизме, но кое-что знал. Сансара была круговоротом перерождения в мирах, где твоё значение определялось кармой. Колесо Сансары являлось лишь круговоротом рождения и смерти, выход из которого обозначал приобретение бессмертия. Машнов в своей голове давно уже произвел историка в некое идеальное божество. Представлял, что Мирон давно отгадал все-все загадки человечества и ему наскучило жить среди умников и невежд.        Человек, который всю свою жизнь живет для себя настоящим, но крепко связывает свою жизнь с прошлым других, технически приобретает бессмертие. Это словно потеря во времени. Одно уже случилось, что-то происходит прямо сейчас, а что-то свершится после. Изучая историю кропотливо, легко понимаешь, что люди помнят. Они записывали это для тех, кто будет ждать их память в далеком и прекрасном «завтра» через столетия. Сквозь время. Прочитывая их записи, рассказывая истории чужих судеб, будь то Ромул и Рем или же Мария Тюдор, Иван Грозный или обыкновенный школьник с первой парты, мы вдыхаем в них жизнь. И Фёдоров, делая столько добра в своей жизни, усердно и кропотливо работая, въедается в память не выводимым пятном. Обрести бессмертие — значит, остаться в памяти других людей. — Где кот? — сразу выдаёт Слава, не замечая серого комочка на коленях у Мирона. — Кот? — переспрашивает историк, явно не ожидая пробуждения юноши. — Шизя в столовой, он кушать хотел. Только-только отнёс, чтобы его покормили. Никто твоего кота не обидит. — А ОН где? — Слава расслабляется, думая о том, что котёнок наконец поест от души столько, сколько влезет. Он ложится на кушетку, прикрывая веки. О ТЕЛЕ думать не хочется. Но нужно. — Не знаю. Охрана забрала, Слав. Наверное, дома, — предположил Фёдоров, не особо горя желанием развивать тему про отца юноши. — Охрана забрала или Вы лицо подправили? — спрашивает Слава, уже благодаря мозги, что они отключились в такой момент. — Самую малость. У тебя хуже, — отвечает мужчина, в доказательство еле весомо касается скулы Славы. А прикосновение отдаётся резкой болью.        Видно, Машнов выдал выражением лица, как ему больно. Рука быстро оторвалась от щеки юноши, возвращаясь к карману джинс. А из кармана появился шоколад. «Kinder. Maxi» показался в этот момент самый желанной вещью на планете. — Мне сказали, что иногда после такого есть хочется. Ну и шоколад нужен. Я не хотел, чтобы ты очнулся в нашем медпункте один, поэтому торопился и взял только его.        Слава замер на секунду, но затем протянул руку и взял предложенное угощение. Аккуратно вскрывая упаковку, парень откусил кусочек, глотая, кажется, даже не жуя. — Может, ты хочешь поделиться чем-то? — спросил Мирон, чувствуя себя крайне неудобно. Нет, не так он хотел говорить со Славой. Он не хотел вытягивать что-то из него. Но и ждать, когда в Машнове проснётся желание поделиться проблемами, сил не было. — А что я должен хотеть рассказать? — Слава хотел сыграть в дурачка, но ложь сейчас была плохим вариантом. — Да, ОН пьёт. И пьёт каждый день. Но сразу говорю, это не повод меня жалеть и пытаться помочь. Я сам могу с этим справиться, правда. — Слав, но ведь я хочу как лучше… — начинает Мирон, стараясь как можно мягче подбирать слова для лекции в духе «подросткам нужно помогать», «ты можешь сам, но вдвоём же легче», «не кусай руку помощи». Но Машнов лишь головой покачал, откладывая остатки киндера. К горлу подкатила тошнота. — Но может выйти «как всегда». Мирон Янович, я вас очень уважаю и очень благодарен, но давайте я все-таки сам разберу свои семейные проблемы? Если все будет совсем плохо, то я обращусь за помощью, но пока все не так уж и ужасно. — Сломанный нос, синяк на половину скулы — это «не так уж и ужасно». Что же тогда будет во время настоящего кошмара? — Но сломанный нос… — Не ври мне, Машнов.        И Слава действительно не хотел лгать. Слабо кивнул, пытаясь понять, какие именно эмоции скрываются за холодным взглядом учителя, который ещё с секунду назад был наполнен теплом и пониманием.        Мирон Янович покинул здание школы уже после десяти. Когда Слава ушёл из медпункта домой с котом, историк поднялся в свой кабинет, начиная выплескивать все эмоции. Бессилие. Желание помочь. Несправедливость. Даже ненависть к отцу Машнова. Все чувства выражались в опрокинутой парте, разбросанными бумагами. Фёдоров осознавал, что ведёт себя, как слишком импульсивный подросток. Что взрослые люди так проблемы не решают. Но иначе эмоции отказывались покидать разум и тело. Вслед за «разрушением» пришло опустошение. Мирон приземлился на пол, разглядывая помещение, даже не думая ни о чем. В голове не появлялась ни одна стоящая мысль. Он бы просидел так и дальше, если бы охранник не оповестил, что закрывает здание школы.        Путь домой начинался с магазина. Хотелось напиться, но полки с алкоголем сразу вызвали отвращение. Вид выпивки вызывал спазм в желудке. Поэтому Мирон наполнял корзину минералкой, яблоками и парой упаковок творога. Даже не задумываясь, что именно оказывается в тележке, он зашёл дальше меж рядов, витая в своих мыслях. В магазине было совсем пусто. Существовать на автопилоте было для него непривычно, но сейчас по-другому не выходило. Покидая магазин с полными сумками ненужного, Мирон начал снова вязнуть в мыслях о жизни ученика.        Как говорится, «только вспомнил солнце, вот тебе и луч». Слава сидел на лавочке, запустив руку в портфель. Мирон даже не задумывался — точно гладит кошку. — Не поздно для прогулок по парку? — поинтересовался Фёдоров, присаживаясь рядом.        Слава отрицательно покачивает головой, перемещая взгляд от портфеля с котенком к фонарю. Лишь бы не посмотреть в глаза учителя. Говорить Машнову совершенно не хотелось, не хотелось объяснять что к чему, почему он сидит на этой чертовой лавочке. Хотелось просто спрятаться от всего мира, уйти в себя или же просто подумать обо всем по чуть-чуть в чудесной компании кота. Правда, мысли ни к чему хорошему не вели. Стоило углубиться в свое сознание, и в мозгу, как по команде, загоралась красная табличка с подсветкой: «Машнов, ты в полной заднице!». — У тебя что-то случилось, Слав? — Мирон спрашивает полушёпотом, хотя ответ прекрасно знает. Конечно, у юноши каждый день «что-то случилось», только как уговорить его делиться своими переживаниями. — Не-а, — тянет в ответ Слава, не отрывая взгляда от фонаря. — Сегодня такой вечер прекрасный, не находите? — И именно из-за прекрасного вечера ты тут торчишь в одной толстовке? На дворе осень, Слав, холодно.        Мирон стягивает с себя ветровку, оставаясь в одной рубашке. Он молча протягивает куртку Машнову, надеясь, что парню хоть немного, но будет теплее. Слава с какой-то опаской скользит взглядом по предложенной куртке, лишь крепче прижимая к себе портфель. — Не нужно, мне не холодно, честно. Оденьтесь, замёрзнете же. — То есть тебе не холодно, а я замерзну? Так не пойдет. Надевай куртку. И объясняй, почему вечер вдруг стал таким прекрасным.        Слава молча смотрит на ветровку, но даже не думает к ней прикоснуться. Фёдоров тяжело вздыхает, поднимается с лавочки и вешает куртку на ветку дерева. Машнов смотрит непонимающе, но все также смирно сидит на лавочке, поглаживая изредка мяукающего кота. — Что Вы делаете? — С этого дерева её заберёшь только ты. И это не обсуждается, Машнов.        Слава фыркает. Неужели преподаватель решил, что его так легко заставить делать что-либо? И прекрасно он понимает, что это забота. Прекрасно видит, что Мирон Янович волнуется и старается помочь. Но сколько еще раз Славе стоит повторить, что в помощи он не нуждается? — Может, все-таки расскажешь, почему ты сейчас здесь? — Говорю же, этот вечер просто чудесный. Посмотрите, какой месяц красивый, да и в воздухе чем-то таким пахнет… — Не ври мне, Слава. Не ври мне.        «Я и не вру». Слава правда хочет ответить именно так, но слова застревают в горле от пронзительного взгляда учителя. Он опять не может понять, что за ними скрывается. Теперь очередь Славы тяжело вздыхать. — ОН меня просто не пустил. Я без понятия почему. Меня послали к черту, вот и всё. Как я понял, ему крайне стыдно за такого сына.        Слава не особо понял, что именно пробормотал историк. Кажется, что-то похожее на «мудак», но до конца парень уверенным не был. — Надевай куртку, и пойдем домой, — произносит Фёдоров, кажется, слишком строго, без привычных мягких ноток в голосе. — Боюсь, но при Вас ОН точно не откроет. Вы ЕМУ не особо симпатичны, — протягивает Машнов, кивая на руку историка. — Ко мне домой, — поясняет Мирон, подходя ближе, — поднимайся, одевайся и пошли. — Нет. Я не могу Вас стеснять… — А лучше на лавочке ночевать? Вы все, весь твой класс, включая тебя самого, — мои дети. Я за вас всех ответственность чувствую. Поэтому поднимайся и пошли, даже не спорь. Некоторые проблемы одному не решить, поэтому, пока тебе негде жить, ты живешь у меня. И если сам не пойдешь, я тебя отнесу. А если сопротивляться будешь, то вырублю и отнесу. Так что лучше иди самостоятельно, чтобы я не переступал закон. Преподавать историю через прутья решетки не особо удобно, знаешь ли. — Мирон Янович… — Слава.        Машнов поднялся с лавочки, вопросительно глядя на учителя, будто ожидая команды. Фёдоров лишь кивнул в сторону куртки. Слава снял ветровку с ветки дерева и натянул на себя под пристальным взглядом историка. — Отлично, а теперь пошли, покажу тебе обитель зла.