Что такое империя?

Глава VIII        Мирон устало откладывает последнюю тетрадь, замечая, что Слава уже скучает, откинувшись на стуле. Видно, поверка тетрадей забавляет и увлекает лишь Фёдорова. — Давно закончил с тестами? — Недавно, — уклончиво протягивает Слава, потягиваясь на стуле. — У Вас всегда так работы много? — Иногда её нет вообще, ну, нечего проверять. Программа так рассчитана, что одновременно пишут многие классы, а потом никто.        Слава промычал что-то в ответ, задумчиво уставившись на потолок. — Не хочу я возвращаться в свою обитель зла, — протягивает Мирон, откидываясь на кресле. — Как насчёт парка аттракционов? — Взрослый серьёзный человек хочет в парк аттракционов? Мирон Янович, Вы меня удивляете. — При чём тут возраст? Я просто хочу сахарной ваты, яблока в карамели или какого-нибудь мороженого, пока погода позволяет гулять и радоваться жизни. Надеюсь, что компанию ты мне составишь. Да? — Да, — кивает Слава, поднимаясь со стула.

***

       В парке было не так уж и много народа. Прогулка уже была довольно долгой. Машнов с воодушевлением рассказывал о каких-то старых историях своей жизни, о том, как хулиганил будучи совсем мелким, что происходило в городе. Постепенно рассказы становились более искренними, а шумящий парк постепенно отдалялся.        Они шли по мощёной дорожке аллеи, изредка натыкаясь на лавочки или палатки, кафешки. Лёгкий ветерок тревожил разноцветные вывески и флажки, заставлял вздрагивать облезлых кошек, ловивших на себе сочувствующие взгляды Славы. — Всё равно всем не поможешь, — произносит Фёдоров, когда в очередной раз замечает грустный взгляд Славы на огромном рыжем коте с ободранным ухом. — Я понимаю, вот даже и не рыпаюсь. Просто… слишком жалко на них всех смотреть, осознавать, что многих просто люди выкинули. Они им надоедают или ещё какая-то причина. И бац, живое существо на улице. Совсем беззащитное и беспомощное, — Слава плюхается на лавочку, попадающую под тень какого-то большого дерева с широкой кроной. — У тебя просто такой взгляд, будто ты перед каждым лично провинился, — объясняет Мирон, присаживаясь рядом. — Мне так и кажется, — смущённо признает юноша, совсем не понимая, откуда историк знает его мысли. — Хочется всех накормить, всех забрать, всех вылечить. Но не могу. — У тебя сердце такое доброе, — полушёпотом говорит Фёдоров, сдерживая себя, чтобы не добавить: «поверить не могу, что раньше ты был первым хулиганом в школе» или вроде того.        Машнов лишь плечами пожимает. Мол, Вам виднее. Знает, что с историком в принципе спорить бесполезно. Даже за такое короткое время смог это понять и убедиться.        Немного они сидят на лавочке молча. Слава рассматривает свои руки, Мирон — его. И, кажется, даже не замечают быстротечного времени. Фёдоров поднимается с лавочки, кажется, на автопилоте, совершенно не собираясь покидать страну своих мыслей. — Ты куда? — спрашивает Слава, отрывая взгляд от рук, заодно отвлекая Мирона от размышления над чем-то интересным, но что в миг для Фёдорова теряет свою значимость.        Хотя на самом деле предметом размышлений был лишь Машнов. Нескладный и слишком длинный парень, которому хорошо от жизни досталось. Юноша, не потерявший в себе доброту, несмотря на «подарки» судьбы.        Мирон смотрит на него то ли удивленно, то ли восхищённо, частично копируя взгляд самого Славы, когда парень смотрит на него на уроках.        Машнов робко поежился, совершенно не представляя, чем именно вызвал такой взгляд у учителя. К тому же, юноша и представить не мог, что он означает. Не мог залезть в черепную коробку Мирона Яновича, вытаскивая оттуда каждую мысль о себе и внимательно изучая. — Я же вытащил тебя ради мороженого, поэтому просто обязан выполнить обещание, — Мирон улыбается, Слава старается эту улыбку сдержать. Ответ пусть и был высказан с паузой, после долгих раздумий, но легко принимается за чистую монету.        Слава с лавочки поднимается быстро, следуя за Фёдоровым по аллеям. Теперь уже историк рассказывает. Вспоминает, как в детстве любил поглощать мороженое тоннами, причём совершенно любое — от шоколадного до фисташкового, от пломбира до крем-брюле. Машнов улыбается по-детски простой мечте своего учителя — стать продавцом мороженого и тайком поедать запасы. — В детстве мне это казалось гениальным, — произносит Мирон. — А затем я начинал знакомиться с трудами настоящих гениев. Они пробудили во мне любовь к книгам, к процессу чтения. Книг все больше становилось не научных, а исторических. Я, мягко говоря, офигевал от того, как чётко можно перенести события прошлого в голову человека через бумагу и слова. И благодаря литературе влюбился в историю.        «А благодаря истории влюбился, кажется, как мальчишка», — думает Мирон, оценивая свои мысли крайне глупыми. «Влюбился» — слово громкое, но чётко описывающее события в голове, а ещё в организме и органах, выписывающих кульбиты от улыбки человека.        Слава слушал, представляя, как маленький мальчик грезит о собственном киоске с мороженом, мечтательно разглядывая небо. Сам Машнов хотел всегда бороздить космос или морские глубины. Скорее даже глубины, а не космические высоты. Наблюдать из окошка подводной лодки за огромными рыбами, парящими в толще воды, словно в небе. Иногда плавать вместе с ними. Издалека наблюдать за обитателями самых низких глубин, опасными и непредсказуемыми. А однажды коснуться акулы или кита. Но это все в детстве. Сейчас Машнов хотел стать просто хорошим человеком для себя. Быть кем-то в этом мире. Кем-то простым, но желанным. — Правда, никогда не думал, что любовь к истории приведёт меня к школьным партам и лекциям. Мне нравится рассказывать про события прошлого, но когда людям интересно слушать, а многим эта история вообще не нужна, — Мирон вздыхает. — Я вообще не думал, что буду каждый день ходить в отглаженных рубашках, рявкая на кучи обормотов. — Тебе очень идут рубашки, — ляпает Слава на автомате, привыкший говорить правду. В голове не могло сложиться изображения, где Фёдоров не в рубашке, а в толстовке, например. Машнову казалось, что историк будет всегда в рубашке, выглядевшей просто идеально, даже если где-нибудь поблизости взорвется парочка ядерных бомб. — Спасибо, — хмыкает Мирон. — А то все боялся набирать Ване по видеозвонку, увидит раз в дерьмовой рубашке, буду всю жизнь слушать про это шутки. — Если решишь позвонить, то надевай ту розовую, — Слава раз за разом напоминает себе, что за пределами школы это не Мирон Янович, а просто Мирон. — А что в ней особенного? — он опять выгибает бровь по-своему, по-Мироновски, как никто кроме делать не умеет. — Просто идёт больше, чем остальные. Мне нравится, да и девочки в классе просто в восторге. Только твои рубашки и обсуждаются, — что-то Слава говорит громко, что-то бормочет, но каждое слово Мирон слышит. — Лучше бы вы так историю обсуждали, а не мои рубашки. Они вот каждый день меняются, а годы Восточной Войны нет. — С 1853 по 1856 года, у нас её называли Крымской. Но мы сейчас немного не это повторяем. У нас чудесная Империя. — Эх, вот у вас Римская Империя и у шестого класса Римская Империя. Уже устаёшь от неё, — недовольно бурчит Мирон, вызывая ворчанием улыбку на лице ученика. — Но мы-то лучше шестого класса? — Они поумнее будут, — отвечает Мирон, не скрывая того, что шутит, но и ожидая какого-нибудь ответа от Славы. — О, а вот и мороженица.        Мирон вновь пошутил, что мог сам сейчас стоять и продавать это мороженое с самым довольным лицом на свете, ведь перед этим самостоятельно съел всю прошлую партию. Названия вкусов звучали так, что фиг поймёшь, из чего они. «Солнечный берег» ядовито-желтого цвета, «Голубое небо» бирюзового оттенка с какими-то белыми крапинками, «Третьи Сумерки» были ярко-фиолетовыми, а ещё много таких названий. — Что тут вообще съедобное? — интересуется Мирон, а Слава лишь смеётся. — Давай на твой вкус, только не «Песок знойной пустыни» и не «Розовую пантеру», пожалуйста.        Машнов кивает, вспоминая, что, в принципе, эти вкусы очень даже ничего. Особенно, если знать, с чем их брать. — Добрый день, можно два рожка с «Голубое небо» и сверху «Мрамор»?        Фёдоров попробовал верхний шарик белоснежного цвета, с бежевыми разводами. Действительно, похоже на мрамор. А на деле — пломбир с карамелью. «Голубое небо», по словам Славы, был со вкусом жвачки и добавлением мелких зефирок. Мало сказать, что было «вкусно». По мороженому Мирон соскучился так, что даже накапывающий дождь совсем не портил удовольствие.        В квартиру они зашли уставшие, но довольные. Слава ни разу не видел Фёдорова с такими горящими глазами. Вот что делают с людьми вещи, которые они любят, будь то мороженое или кот. Машнов тихонько себе пообещал, что будет хоть каждый день таскать историку мороженое, лишь бы он смотрел с такими же горящими глазами и улыбкой. «Как мало-то для счастья нужно», — подумали они одновременно, когда Слава посмотрел на Шизю с такой же улыбкой, какая появилась на лице учителя от сладости. — Слав, да ты ведь промок… Давай на выходных сходим тебе за вещами, чтобы было на что менять… — кажется, Мирон ещё хотел что-то сказать. Наверное, что-то важное.        Но говорить выходило плохо, точнее, не выходило вообще. От мягкого шока, постепенно охватившего всё тело, заставляя расслабиться. Глаза прикрылись сами, как только чужие губы врезались в его. Оторваться не давали руки, крепко держащие за шлевки джинс. Или… он сам отрываться не хотел?