Что такое империя?

Глава IX        Мирон смог оторваться от Славы всего на пару мгновений. Он будто думал над чем-то целую секунду, но для Машнова — целую вечность. И у юноши чуть ноги не подкосились, когда уже учитель поцеловал его, притягивая за толстовку.        Слава целовался последний раз лет в пятнадцать. И то, это была девочка. Девочка, влюблённая по уши в хулигана. Кажется, когда он поцеловал её в школьном коридоре, у неё даже коленки дрожали. С Мироном все вообще по-другому было. Потому что с ним это даже «неправильно» по всем нормам этого общества. Но, хм, как бы выразить мысль мягче? Славе сейчас глубоко плевать на то, что о нем подумают.        Фёдоров целует нежно, но Слава себя уже чувствует школьницей, которую страстно целует любимый персонаж заученного наизусть сериала. Машнов выше, поэтому юноше приходится наклоняться, а Мирон тянет его ещё ниже, ближе к себе, оттягивая толстовку.        Для мужчины толстовка Славы была защитным панцирем парня, который он никогда не покидал. Вещь, прошедшая с ним огонь и воду. Она так сильно приросла к его образу, что казалась неотъемлемой частью самого Славы. Его кожей. На ощупь толстовка совсем мягкая, тоньше, чем кажется на первый взгляд.        Когда кислород заканчивается, Слава отстраняется, совсем тяжело дыша. Словно он пробежал марафон или типа того. Парень сжимает губы, пытаясь вновь ощутить вкус карамельного мороженого, переданного ему учителем. — И что теперь…? Мы вместе или как? — голос хрипит и срывается, фразы обрывистые, едва различимые за шумным дыханием. — Вместе, — практически шепчет историк, его дыхание было абсолютно идентичным, что заставляло чужое сердце сбиваться с ритма.        За ответом следует новый поцелуй, ладони, одна из которых увенчана колесом, сжимают щеки юноши, притягивая ещё ближе. Машнова самую малость забавляет эта разница в росте, но думать о ней совершенно некогда. Не хочется.        Мирон тянет его вглубь комнаты, пятясь и кусая губы ученика. А Слава лишь цепляется за рубашку, расстегивая неподдающиеся мелкие пуговки.

***

       Утро наступает немного позже, чем обычно. Минут на пятнадцать. Слава ещё с закрытыми глазами тянет руку, чтобы положить её на историка, но вместо человека обнимать приходится одеяло. Машнов недовольно открывает один глаз, наблюдая пустую половину кровати. С кухни доносились слабые голоса, переговаривающиеся о чем-то веселом.        Без желания покидать кровать, Слава все-таки делает это, записывая в список выполненных подвигов. Наспех натягивает на себя одежду, покидая комнату и проходя на кухню. Открывает дверь, но сначала замечает лишь учителя, а затем уже ноутбук. На Мироне та самая розовая рубашка, а вот собеседника не видно от слова «совсем». — Доброе утро, — произносит Слава, оповещая кухню о своём присутствии. — Доброе утро, — Фёдоров улыбается, отводя взгляд от доски, на которой готовится новый салат. — Пока, Вань. — В каком это смысле «Пока, Вань»? А мне показать? Я тоже поучаствовать хочу, может, с вами пообщаться. — Покаа, — протягивает Мирон, а затем безжалостно захлопывает экран ноутбука.        Фёдоров продолжает резать салат. Делает он это крайне задумчиво, словно в стране мыслей вновь погром и бунт. Слава смущается, но все-таки подходит со спины, крепко его обнимая. Подбородок находит убежище в плече, а нос в шее. — Слав, я тут размышлял над тем, что же такое империя, — на секунду он перестает резать салат, замирая, но затем невозмутимо продолжает. — Монархическое государство во главе с императором. Империя может быть колониальной или даже международно значимой державой, опирающаяся в своей политике на армию. Римская Империя просуществовала долго, но… Монголы? Тысячелетний рейх? Всего лишь пару мгновений постояли для нашей истории. Почему они не смогли «дожить» до наших дней? Они были большим, чем просто державами под властью императора. Те, кто создавал их, строил по камушку, верил в них. Верил в свои идеалы, идеи, мечты… Значит, они были плодом непосильного труда. Они были тем, что создавали долго и бережно. Упавшие, когда в них переставали верить. Империя — то, что строит каждый с верой, то, что возрастает несмотря на трудности, поднимается со дна. И я вывод такой глупый сделал… сейчас ведь тогда так много этих империй. И ты тоже моя Империя.        Мирон разворачивается, оставляя легкий поцелуй где-то в области скулы. А Слава ещё не может отойти от объяснения. «Так много этих империй», «ты тоже моя империя», «пара мгновений». Слова выжигаются в памяти, пытаясь передать весь смысл каждого слова. Все краски речи. — Вы… ты… оно… — Слава путается в том, что сказать хочет. Для него слишком много потрясений за двое суток. — Местоимения на русском повторяете? — улыбается Мирон, ловя очередной удивлённый взгляд. — Вы вообще реальный? И я… то есть… я взаправду Вам нравлюсь? — У тебя ещё такие вопросы остались? — спрашивает Мирон, по ноткам в голосе читается все его удивление, но на лице всего лишь выгнутая бровь. — Но, поверь, когда я это понял, то охренел не меньше тебя.        Слава не понимает, что ему стоит делать. Сказать: «спасибо»? Глупо улыбнуться? Ответить что-то в подобном роде? Юноша стоит в полнейшем шоке и непонимании происходящего, стараясь не выглядит полным идиотом. — Слав, не смотри ты на меня так. Всё в порядке? — Да… Просто неожиданно. И я уже говорил, что тебе идёт эта розовая рубашка? — Именно поэтому я и в ней. ______________________________ — Тысячелетний рейх [Третий Рейх / Третья Империя / Третья Держава] — неофициальное название Германской Империи с 24 марта 1933 года по 23 мая 1945 года. Оно вошло в употребление после речи Гитлера на партийном съезде в Нюрнберге в 1934 году.