Что такое империя?

Глава X        Класс вновь полон переговаривающимися учениками, то и дело бросающими взгляды на историка. Кто-то переживал, что он услышал очередную шутку, адресованную кому-то из педагогов, кто-то просто интересовался, чем может заниматься Фёдоров.        Иногда он тоже оглядывал класс. Мало ли что произойти может — от этих оболтусов всего ожидать можно. Слава радовал. Он больше не сидел в сторонке, а общался со своими одноклассниками, отпускал достаточно безобидные шутки, то и дело поглядывая на мужчину и улыбаясь.        Мирон мог улыбнуться в ответ, но всего лишь перевёл взгляд на окно. За ним порывы ветра срывали золотые листья с деревьев, заводя их в хоровод. Желтые пятна игрались с оранжевыми, коричневыми, изредка зелёными, какие-то были буквально алыми. Рябь цветов радовала глаз, кружась и осыпаясь на асфальте незамысловатыми узорами.        Осень всегда уносила Мирона в Питер или в детство. И если с тем, что за окном не Санкт-Петербург можно было смириться, то в детство возвращаться всегда хотелось.        Детский смех из воспоминаний звучит точно наяву. Фёдоров даже улыбается шире. Они с друзьями валяются в грязи, рвут куртки, ставят шишки. Листья были за шиворотом, путались в волосах, оставались на плечах верхней одежды.        Мирон помнил, как на него смотрела мама, когда он возвращался таким домой. У неё на лице играла легкая улыбка, наверное, она тогда на секунду возвращалась в детство сама. А затем милая усталость от того, что всё снова стирать. Но разве в детстве думаешь о таких глупостях?        Питер с его листопадами был прекрасен. Уже будучи намного старше, Мирон наслаждался не играми в листьях, а процессом их падения. Наверное, приписывал нечто философское. Думал о том, как всё увядает, умирает, с любой высоты стремится вниз, к земле, где ждут лишь черви.        Сейчас осень была просто временем года. Началом обучения множества детей истории. Никакого лишнего смысла. И нет и минуты найти в падающем листике что-то волшебное. Разве что принимать за магию физику и закон притяжения. — Мирон Янович, звонок уже был, — произносит один из учеников, вырывая историка из воспоминаний. — Правда? А я и не заметил. Простите, ребят. На чем остановились там? — А что Вас так отвлекло? — полюбопытствовала девочка со второй парты. У неё были густые тёмные волосы, водопадом спадающие с худеньких плеч. — Осень, — протянул Мирон. — Я люблю осень, даже очень. В детстве любил домой листья таскать разноцветные. Вся комната в них была, — Фёдоров улыбается, перед глазами у него вновь комната двухкомнатной квартиры с потертыми обоями, а в вазе стоит огромный букет из упавших на серый асфальт золотистых листьев. — Сейчас уже такого нет. Не собирать же листья по дворам, а наблюдать за ними нравится.        Мирон признавал, что скучает по той атмосфере своего детства. Когда вся комната была в листьях, каштанах и прочей чепухе, а «чистота» была понятием растяжимым. Чисто — это когда ты знаешь, что и где лежит. А не когда всё начищено до блеска. Квартира Фёдорова сейчас для него самого являлась каким-то музеем с дорогими экспонатами. Всё вечно убрано, чисто, блестит и сияет. Не хватало какого-то пятна на видном месте, кричащего: «Нет ничего идеального».        Славе нравилось слушать Мирона. Кто еще мог с таким выражением лица говорить об обычных осенних листьях? Тех самых, что неаккуратными цветными пятнами падают под ноги, превращая всю землю в палитру из самых теплых красок. — Ладно, о чем это мы… Римская Империя, — продолжил Фёдоров, прогоняя от себя мысли о листопаде и детстве. — Давайте честно, а не как шестиклассники, хоть что-то из прошлого урока запомнили?        Машнов заметил, как быстро из беззаботного Мирона учитель превращается в строгого Мирона Яновича. Как улыбка легко меняется на усталое выражение лица. Руки тянутся к переносице, устало её потирая, когда класс лишь отрицательно качает головой. — Сдавать вы как собрались, умники? — тяжело вздыхает учитель, плюхаясь на кресло. — Спросить мне вас всё равно надо, кто класс спасать будет? Хоть бы шпоры подготовили, я не знаю, даже бы внимания не обратил. Так бы и запомнили — раз шпоры написали, два, три, а затем и в памяти отложилось.        Слава немного неуверенно тянет руку, даты давали ведь совсем давние, где-то на задворках сознания они должны были остаться. Где-то в сознании они точно есть, ждут своего часа, чтобы вспыхнуть. К тому же, чего ему бояться? — Валяй, Машнов, чего запомнил? — В Римской Империи было три основных этапа — царский продлился с середины VIII века до нашей эры до 510 года до нашей эры, республиканский с 509 года до нашей эры до 27 года нашей эры и императорский с 27 года нашей эры по 476 год.  — Молодец, садись. В принципе основное за прошлый урок повторили. А так как наша задача только освежить всё в памяти, то мы перескакиваем сразу к Поздней Римской Республике и к Пуническим Войнам. Даже не сомневаюсь, что про каждую в отдельности вы мне не расскажете, но хоть общий итог какой? И что это за Пунические Войны такие? — Рим продолжал развиваться, ну и встретил сопротивление со стороны Карфагена. Как итог, Карфагенское государство пало, — произнесла девушка с огненными волосами. Учитель её запомнил хорошо по непослушным вьющимся волосам и длинному имени — Марианна. — Верно. Но не просто пал, а стал частью Рима, благодаря этому Римская Республика сделала средиземное море внутренним. Присоединение Карфагена позволило дальше заниматься освоением новых земель. Итак, Первая Пуническая Война, кто что помнит? — С 264 по 241 года до нашей эры, — неуверенно произнес кто-то в классе, но на такой ответ Мирон согласно кивнул. — Карфаген проигрывает. Он отдает Риму Сицилию, тем самым они начинают своеобразную игру за мировое господство. Сильнейшая держава средиземноморья и набирающий силу Рим, — Мирон останавливает рассказ, забирая телефон у кого-то с последней парты, а затем невозмутимо продолжает, — впрочем, победа далась Риму достаточно тяжело и требовала времени «прийти в себя». Вторая Пуническая Война началась под предлогом того, что карфагенский полководец Ганнибал взял город-союзник Рима. Сначала для Карфагенского государства все было удачно, победа при Каннах, их поддерживает Македония, но вот и Рим снова перехватывает лидерство. После победы Римских войск при Заме Карфаген запрашивает мира. Его обязывают выплатить контрибуцию… а что такое контрибуция, любители посидеть в телефоне?        Мирону вполне ожидаемо ответило молчание. Фёдоров лишь перевел усталый взгляд на Славу, кивнув, чтобы тот озвучил ответ. — То, что выплачивает проигравшее государство в пользу государства-победителя. — Слышали? Вот этот телефон отдам только родителям и только после вашего доклада с подробным описанием Второй Пунической Войны, а еще подучите определения.        Мирон тяжело вздыхает, прикрывая веки и будто собираясь с мыслями. В голове он разгребает завалы дат и чисел, пытаясь сконцентрироваться на Третьей Пунической Войне. — Итак, с 149 по 146 года до нашей эры длится Третья Пуническая Война. Карфаген был взят Римом и разрушен до своего основания, — произнес историк, потирая лицо ладонями. — Как Вы всё это помните? — спросил Слава, подперев голову рукой и внимательно наблюдая за педагогом. — Это моя работа, Слав, помнить всё это. Вы же как-то умудряетесь держать в голове стих по литературе, тридцать три формулы по физике и в завершение половину таблицы Менделеева, если Шмуль вас еще не заставила вызубрить всё… — Пока что нет, но это точно в её планы входит, — произнесла рыжая, махнув головой. — И пусть это будет стоить мне жизни, но попрошу её вбить в ваши головы все даты, а не только её химию, — устало тянет Мирон, откинувшись на стуле. — Ваши даты интереснее химии, — фырчит кто-то с задних парт. — Не ляпните только такое Шмуль, а то останутся от меня рожки да ножки, — произносит Фёдоров, поднимаясь со стула и немного потягиваясь. Он успел устать за пару уроков, а впереди его ждет еще долгий рабочий день и стопка тетрадей. — А вот и звонок, что ж, всем до понедельника и хороших выходных, — протягивает Мирон, плюхаясь в только что покинутое кресло.        Класс медленно пустеет, только теперь Слава выходит не первый, а последний, продолжая медленно застегивать портфель, когда все уже ушли. Перед ним на парте оказывается связка ключей, которую раньше он видел лишь в руках Фёдорова. — Всё равно домой раньше попадешь, — объясняет историк, — я тут до ночи застряну. На выходных отнесу сделать копию, а пока бери мои. И не сопротивляйся, ты с ума сойдешь сидеть в школе, пока я не освобожусь. До вечера, Слав. — До вечера, — тихонько улыбается Машнов, забирая связку ключей.

***

       Слава продолжает со счастливой улыбочкой развешивать по квартире золотистые кленовые листья. И не только кленовые. И не только золотистые. Он верит, что Мирону понравится. Не зря же учитель с таким выражением лица вспоминал об осени.        Листья стояли в найденных вазах, красиво разложены по комоду, кухне и книжной полке. Чтобы было аккуратно и красиво, но в то же время разбавляло всю эту идеальность квартиры Фёдорова. Ту неприкосновенность, будто в ней никто не живет. Они добавляли уюта.        Шизик с огромным удовольствием ковырялся в кучах листиков, принесенных в пару заходов, пока Слава старательно выбирал «самые красивые» среди множества листочков. Слава взял одну из книг, чтобы подсушить в ней листочки на пару дней, а потом вышел бы прекрасный гербарий. Хоть в таких вещах он и не был мастером, но что-то подсказывало, что всё получится.        Лучшие листочки он разложил на полу рядом с книгой, недалеко стояла ваза с водой, где до находился один из букетов, который Слава решил переделать — недостаточно хорош. Но все планы перебил звонок в дверь, который поднял Машнова с пола, заставив отпирать замки. — Привет, — произносит Мирон, проходя в квартиру. Пакеты в руках приятно шуршат, привлекая к себе внимание. Но Фёдорову точно не до них.        Он не слышит ответного «привет», потому что с большим интересом оглядывает квартиру. Всё в ярких пятнах, всё словно в разлитой краске. И это заставляет улыбнуться. Мирон аккуратно проходит в комнату, где на полу большая куча листьев, счастливый Шизик, какая-то книга из его библиотеки и опрокинутая ваза.        Слава замечает это практически одновременно с Фёдоровым. Историк поднимает мокрую книгу с пола. Буквы на страничках исказились, превращаясь в неясную кашицу, как и мысли Славы. «Устроил, блин, сюрприз», — думает юноша, собираясь извиниться за испорченную книгу. Но он лишь слышит, как корешок ударяется о пол, а посмотреть не успевает — оказывается втянутым в поцелуй. Легкий и едва чувствующийся на губах, требующий ответа, но отстраняющийся прежде, чем успевает его получить.  — Эта книга… я не хотел… — Это всего лишь книга, Слав. Брось. Это всё… словно немного преображенная картинка из детства. У меня листья разве что и на люстре были еще, потому что я любил делать так…        Мирон берет одну из кучек листьев, подкидывая их все вверх. Какие-то действительно застревают на люстре, какие-то остаются на плечах или путаются в волосах Славы. Фёдоров аккуратно вытаскивает алый листок в желтых разводах из волос Машнова с интересом разглядывая его. — У меня, кстати, тоже есть кое-что для тебя… — Мирон исчезает в дверях, возвращаясь с теми самыми шуршащими пакетами, и ставит их на пол. Слава подходит к одному из них, присаживается на корточки и вытаскивает красную толстовку.