Что такое империя?

Глава XI | прошёл 1 месяц, ноябрь]        Сердце. Слава моментами ненавидел ту жалкую мышцу, что пыталась разломать его рёбра изнутри, когда Фёдоров так его обнимал. Обнимал со спины, когда Слава сидел на кухне и читал одну из его заумных книг или играл с Шизиком. Зарывался носом в волосы, проводил по шее, иногда покусывая нежную кожицу. Просто мгновения нежности перед тяжёлым школьным днём или же мирное и сонное воскресенье, когда Ваня забывает позвонить.        Сердце. Мирон обожал сердце Машнова. Просто потому что оно есть. Потому что ему позволено его касаться. Оно было особенным, непомерно большим и добрым, таких сердец Мирон в своей жизни совсем не помнил. Он любил слушать его мерный стук, или чувствовать, как оно начинает биться быстрее.        Слава часто думал о сердце Фёдорова. Почему оно стало принадлежать какому-то несносному мальчишке с первой парты, а не очаровательной старшекласснице? Друг Мирона тоже этим интересовался. Историк вилял от ответа приятными фразами: «сердцу не прикажешь», «найди мне старшеклассницу, которая увешает мне весь дом опавшими листьями», «посмотри, ну кто так ещё может общаться с котами». Машнов понял кое-что очень важное. В этой жизни тебя могут полюбить любым — имей ты хоть целый воз недостатков, отталкивай ты человека. За чувствами гнаться не надо. Они сами тебя найдут, когда ты будешь готов. И меняться не придётся. Твой человек полюбит тебя, даже если ты будешь вторым Люцифером.        Ритм сердца Фёдорова предательски сбивался, когда Слава его обнимал. Просто потому что Мирон существует — реальность, не иллюзия, не плод больного и измученного воображения. «Ты — это ты, какой ещё к чертям повод?». И все было прекрасно.        Школьное утро начиналось с урока у пятиклассников, которые совсем не интересовались историей, но с Мироном Яновичем научились выучивать параграфы практически наизусть. Включив им фрагмент фильма по теме урока, Фёдоров откинулся на стуле, без особого внимания и интереса просматривая видео. Телефон тихонько запиликал, номер не определился. Извинившись перед классом и попросив сидеть тихо, он вышел, снимая трубку. — Доброе утро, чем могу помочь?        Женский голос на другом конце был крайне взволнован. Он дрожал, но слова были ясны и разборчивы. — Я мама Славы Машнова, мне сказали, что Вы наш новый классный руководитель. Меня только выписали из больницы, я приехала, но мне сказали, что дома он не появлялся очень давно, он бывает в школе? — Вы только не волнуйтесь, Слава посещает школу и у него отличные успехи в обучении. Он жив, здоров, полон сил. — Правда? Вы меня так успокаиваете… я просто в шоке от всего, что произошло. Тот инцидент на родительском собрании, я… мне крайне неловко. И я не знаю, где он живет, как с ним связаться… — Славу не пустил домой его отец, как мне известно. Это время он прожил у меня, — Фёдоров незаметно осекается, но продолжает говорить бодро и уверенно. — Я не мог позволить своему ученику жить непонятно где… — Что? Простите… мне так неловко, это… это… в голове не укладывается… спасибо… — из трубки послышались тихие всхлипы. — Нет, нет, нет, только не плачьте. Слава сегодня же придёт домой. Уверен, он очень обрадуется, что Вы приехали. Я скажу ему сегодня, обязательно. А пока, прошу меня простить, у меня урок. Не могу больше отвлекаться.        Нормально к уроку вернуться не вышло. У Фёдорова словно мозги отключились, а здравый смысл перешёл в режим «без звука». Он почувствовал себя школьником, которого поймали за списыванием. Попросив учителя из соседнего кабинета, приглядеть за детьми [коллега очень кстати был занят лишь поеданием плюшек], он пошёл к кабинету, где был урок у 11 класса.        Химия. Кабинет Шмуль. Такое снится в самых страшных кошмарах. Ворваться к ней на урок равносильно самоубийству. Мирон постучал, но зная, что ему не ответят, сразу открыл дверь. — Агата Владимировна, можно Машнова на несколько мгновений? — Фёдоров снова чувствует себя учеником этой школы, а не преподавателем, когда Шмуль смеряет его грозным взглядом поверх своих очков. — У меня урок, — говорит женщина таким холодным тоном, что льды Антарктиды сидят в сторонке и завидуют. — Слав, на одну минуту. Выйди, пожалуйста, — Мирон смотрит умоляюще на юношу, понимая, что со Шмуль беседовать смысла нет, а ещё осознавая, что это вполне может испортить всю хорошую ситуацию Машнова с химией.        Слава поднимается и идёт к двери под пристальным взглядом химички. Женщина поднимается с кресла, опираясь руками на стол. — Выйдешь, будешь писать объяснительную директору. Твоё личное дело это очень украсит, — заявляет Шмуль, вскидывая голову. — Агата Владимировна, я их вам десять напишу, а ещё стихи придумаю, только не надо Славе проблемы устраивать, хорошо? Это моё серьезное дело, которое нужно решить сию минуту, иначе случится апокалипсис, причём это даже не преувеличение. Ну разве такая очаровательная женщина… — Мирон Янович, лесть и уговоры явно Ваша самая слабая сторона из всех. Не используйте, не позорьтесь. Слава может идти, но только потому что написал контрольную лучше всех в классе, — вздыхает Агата Владимировна, приземляясь обратно в кресло, — продолжаем работу, дети.        Мирону следовало оскорбиться, выражение лица действительно стало крайне возмущённым, но промолчать он сумел, а вот Слава сдержать улыбку не смог. Когда они отошли подальше от кабинета, Машнов не удержал в себе и смешок, сорвавшийся с губ. — Мирон Янович, что ж вы так налажали с лестью-то. Где настоящие комплименты? Ох, от Вас я такого не ожидал. А вообще, тебе адреналина захотелось или чего? У тебя ж у самого урок.        Мирон лишь закатил глаза, заводя Славу подальше от дверей кабинетов. Остановившись, Фёдоров тяжело вздохнул. — Сегодня возвращаешься домой, — произносит он, надеясь, что Слава поймёт и объяснять не придётся. — Ты из-за шутки что ли обиделся? Мирон, да брось. То есть «лысая карлица» не обидно, а как Шмуль отшила, так и посмеяться нельзя? — Да нет же, Машнов. Мама твоя вышла из больницы, мне звонила. Она волнуется. И ты возвращаешься домой, — произносит Мирон, борясь с внутренним желанием обнять Славу, которое вспыхнуло из ниоткуда. — Но там же отец… — вполголоса говорит Слава, понимая, что его «каникулы» подошли к концу. И что сейчас, когда мать будет в квартире, он не сможет чуть что сбежать к историку. В дом, где его любят и ждут. — Ты справишься. Если что, то у тебя всегда есть я. Ключи от моей квартиры оставишь себе, на всякий случай, — произносит Мирон, стараясь натянуть улыбку на лице. — Что мне матери говорить? Я тут в историка своего влюбился? Это загубит твою карьеру… Мирон… — Спокойно. Ты просто у меня жил. Я ведь помогал ученику, верно? Если что, то не волнуйся за мою карьеру. Ты же помнишь главное? — Я тебя тоже, — кивает Слава, понимая, что внутри все слишком запутано. Эмоции, чувства — огромная каша, которую даже расхлебывать некому. — Отпрошусь и сниму тебя с уроков, соберём твои вещи. — А Шизя? Он к тебе привык… Мне его теперь таскать в школу в портфеле, чтобы он лицезрел твой шнобель? — Ты уже нашего кота делишь? Шизя с тобой, но только попробуй его кормить всякой дрянью! — Договорились. Тогда...? — После химии зайди ко мне в кабинет, пойдём домой. Я пока тебя отпрошу. И сам отпрошусь…        После химии Слава зашёл в кабинет истории, грустно присаживаясь за последнюю парту. Он хотел поговорить. Поговорить раньше, чем они доберутся до квартиры. — Ты в порядке? — тихонько спрашивает Мирон, прекрасно зная ответ. Кабинет запирается на ключ противным щелчком в замочной скважине. Мужчина садится на корточки, обхватывая сложённые ладони парня своими. — Нет, — честно признается Слава. — Я не хочу, чтобы «мы» заканчивалось. Я рад, что мама вернулась, очень рад, но я… я не хочу домой. — «Мы» не заканчивается, — улыбается Мирон. — Я всегда у тебя есть. В любом смысле, — историк приподнимается, целуя юношу в нос и щеку. А затем снова присаживается перед Славой на корточки, сильнее цепляясь за его руки. — Но тебя будет меньше… Кто мне будет сопеть на ухо, а? Кто будет утыкаться носом в шею? Кто будет лениться подняться с кровати, но потом готовить такие завтраки, будто к нам в гости собирается английская королева? К тебе… к тебе в гости, — осекается Слава, понимая, что «нам» должно превратиться в «я» и «он». Но это было совсем непонятным и запутанным. — Не—а, к нам, Машнов, к нам. Моя квартира — наш дом, вне зависимости от твоего места жительства, понял? — И как нам видеться? Мамочка, извини, у нас с Мироном Яновичем дополнительные занятия при свечах! — Класс, выйдите на минуту, у меня с Машновым практика сражения при Калке…        Слава выгибает бровь, стараясь пародировать жест Мирона, но выходило не очень. — Там князья тоже отсосали… — Мама, я полюбил аутиста, — тяжело вздыхает Слава, чувствуя прикосновение губ ко лбу. — Пошли давай, нам ещё пытаться Шизю в переноску запихнуть.        Дома Шизя их встречал, впиваясь в ноги, стараясь утащить в игру. Кот любил играть с ними, особенно, когда в игре участвуют все обитатели квартиры. — Эх ты мой Шерхан, — улыбнулся Фёдоров, перевернул кота на спину, поглаживая его пушистый живот. — Мне, кажется, придётся таскать его в школу не только чтобы он тебя увидел…        Мирон высказывание проигнорировал, продолжая гладить кота под тихое урчание. — Тебе кого отпускать не хочется? Меня или кота? — Вас двоих. Просто тебя я буду видеть каждый день, кроме выходных, а его неизвестно когда увижу. Кстати, придётся тебе на лбу написать: «собственность лысой карлицы». А то с кем ты там выходные проводишь… — Ага, а мне думать, поддался ли ты уговорам Ванечки про старшеклассниц. Он у тебя реально озабоченный, — вздыхает Слава, плюхаясь на кровать. — Это ты говоришь? Ладно, Машнов, значение слова «озабоченный» мы потом обсудим. Ты ошейники заберёшь? — улыбается Фёдоров, открывая шкаф, вытаскивая скомканные футболки и кофты Славы, вываливая их на кровать. — Урод, — тянет Слава, вытаскивая футболку из кучи и аккуратно её складывая. — Я про Шизины вообще-то,– смеётся историк, рассматривая футболку, вытащенную из шкафа.        Убедившись, что вещей юноши в шкафу больше нет, Фёдоров притащил огромную сумку откуда-то из недр коридора, перекладывая в неё то, что Машнов успел аккуратно сложить. — Если я резко перестану понимать историю, то каков шанс, что ты мой на целое воскресенье? — спрашивает парень, сворачивая очередную футболку. — Я твой на целую жизнь, — историк пытается все свести к шутке, но для Славы такая фраза звучит слишком сильно, слишком тепло. — Когда хочешь приходи. Главное, чтобы твоя мать не решила найти тебе другого репетитора по истории. — Ещё чего. Может, я так хорошо стал понимать этот предмет, потому что ты мне после уроков сидел и объяснял, что такое Империя. Потом внеклассные занятия пропали, а я вновь превращаюсь в неуча. — Хоть что-то я хорошо объяснил.        После сборов у них оставалось пара часов времени. Слава не придумал ничего лучше, чем просто сидеть и обнимать своего преподавателя, изредка выдавая негромкие возмущения.        Слава шутил, а Мирон смеялся над этими глупыми шутками. Шизик с недоверием смотрел на вытащенную переноску, вспоминая, что последнее путешествие в ней закончилось ветеринарной клиникой. Правда, до самой клиники так и не дошли — кот визжал, как резаный. Пришлось развернуться и идти обратно домой. — Они ведь не поймут? — Нет. Не поймут, — Мирон подтверждает это вполголоса, запуская ладонь в непослушные пряди волос Славы. — Но ты просто обязан проводить меня до дома и улыбнуться матери. Я не хочу сразу оставаться в компании мама, папа, кот и стены, особенно в компании ЕГО. — Ты справишься. У тебя всегда есть я, помнишь же? Приезжай. Только маму свою не обижай. По телефону очень милая женщина, которая тобой дорожит. Она же не виновата, что пролежала в больнице и не смогла все контролировать. — Я понимаю. Понимаю.        Взгляд Мирона упал на часы, а с губ сорвалось короткое «нам пора». Слава притягивает его за грудки рубашки, целуя, как в первый раз. Фёдоров улыбается сквозь неловкое соприкосновение губ, а затем отстраняется. — Мы ведь не прощаемся, пойдём, Слав.        Слава без желания демонстрирует Мирону свой дом, ведёт по лестнице вверх, указывая на дверь. Звонок не работает, Машнов слабо стучит по косяку, надеясь, что ему не откроют. — Мирон Янович… — тянет Слава, сам без понятия, что сказать хочет, но отрывать взгляда точно от историка не собирается. — Да, Слав. Всё будет в порядке, обещаю.        Дверь открывается приятной женщиной, на лице которой сверкает улыбка, а на глазах стеклянной корочкой застыли слезы. — Привет, мам, я скучал, — женщина даже без слов просто обнимает сына, а Мирону неуютно, что он это все видит. Это кажется слишком личным и семейным.        Слава на свою мать похож, даже очень. Вот женщина выпускает его из объятий, а потом замечает Мирона. — Мирон Янович, — представляется историк, протягивая руку. Но женщина не собирается её пожимать. Мгновение, Мирон оказывается в объятиях, таких же крепких, как у Славы. — Спасибо, — произносит женщина, отрываясь. — Ну, я, наверное, пойду. До завтра, Слав. До свидания… —А может, хотите с нами пообедать? Я Марина Львовна, можно просто Марина, а то чувствую себя на пятьдесят, — улыбается женщина, не давая Мирону пройти и четырёх ступеней.        Слава отмечает, что, кажется, все люди в его жизни чувствуют себя на пятьдесят, когда их называют по имени и отчеству. — Пообедать? Нет, спасибо, у меня ещё дела в школе… — Тогда приходите на ужин. Пожалуйста, я просто обязана Вас поблагодарить… — Да, Мирон Янович, приходите, мама, как и вы, прекрасно жарит... котлеты.        Лукавая улыбка на лице Славы, заставляет Мирона слегка покраснеть. Кажется, что только он заметил эту паузу, превращая обычную фразу в нечто совершенно другое. — Ладно, я приду, спасибо за приглашение… только во сколько? — К половине восьмого, если удобно. Будем ждать, — улыбается женщина совсем искренне и тепло.