Что такое империя?

Глава XII        Знаете, что чувствует человек с клаустрофобией в замкнутом помещении? Что стены неумолимо сжимаются всё сильнее, оставляя всё меньше свободного пространства. Воздух постепенно исчезает не только из комнаты, его будто и из лёгких выкачивают, оставляя лишь всепоглощающий страх. Один страх порождает за собой новый до бесконечного множества, пока все нутро не будет засеяно плодами испуга. Страх — тот самый монстр под твоей кроватью, обитатель темноты, что смотрит на тебя сквозь пелену невидимыми глазами. Страх веревками обнимает твоё тело и сознание, замыкая цепочки мыслей и действий, парализуя и перекрывая пути к бегству из замкнутой комнаты. Из своей головы.        За неуправляемым страхом следует паника. Паника может быть разной — неадекватное поведение, неуклюжие попытки к бегству или же самокопание, подкреплённое тем, что итог всегда один — ты будешь загнан в угол. Просто проблема в том, что страх в тебе, сколько бы ты ни старался, ты от него не убежишь и не спрячешься. Это больше, чем навязчивая идея или мысль в голове. Твой страх — то, что надежно проросло в тебе, то, что крепко въелось сознание и даже стало твоей частью.        В любом случае, когда ты уже прижат к углу, когда тебя сдерживает всё и осознание бесполезности борьбы уже пришло в твою голову, приходит разочарование. Оно длится совсем недолго, ровно столько, чтобы ты успел разочароваться в себе. Чтобы до тебя дошло, что от страха не убежать и не спрятаться. А сразу после накатывает ощущение неизбежности и конца. Момент, когда даже самые стойкие прячут слезы. Тот момент, когда страх смотрит прямо в твою душу, крепче сжимая громко и быстро стучащее сердце.        Но есть и другие. Их мало, но они есть. Когда страх хватает их сердце, конца не наступает. Они понимают, что они и есть те монстры, обитающие в шкафах и под кроватями. Что все чудовища лишь плод их фантазии. Они перерастают это в миг, как однажды утром ты просыпаешься, понимая, что не существует Бабы Яги или Деда Мороза, что Спящая Красавица никогда не спала вечным сном, а Крёстная Фея не подарит тебе хрустальные туфельки. И тогда конец приходит лишь страху. Он рассыпается в колючую пыль, врезаясь в кожу, зацарапая лицо, но тебе всё равно. Он часть тебя, это твои страхи и мысли, определяющие кто ты есть. Через принятие проходит и боль.        Это тоже даёт ощущение определенного конца. Ведь когда ты открываешь глаза утром, не ожидая, что к тебе прилетит Джин, ты тоже чувствуешь особенный комочек, сжимающийся внутри. Ты пытаешься понять что происходит, ходишь немного грустным и потерянным, пока не слышишь громкий шепот взрослых: «ребёнок взрослеет». Так вот оно что. Это просто кончается детство. И ты радуешься этому, радуешься, что покидаешь время, когда можно обменять ёжика на целый мир. Когда продавец мороженого — идеальная профессия. Когда ты веришь, что глубины ещё не изведаны, а высоты ещё не взяты. И в тебе нет каких-то целей. В тебе есть слепая вера, что среди людей не скрываются нелюди, что предательство тоже удел сказки. Ты радуешься, что взрослеешь, потому что стремишься к новому, хочешь узнать и взять от жизни всё. И в тебе уже есть герой, что готов в одиночку решить все страхи, герой, что все ещё берет пример с принцев, а не с драконов, что готов разобраться с опасностью лицом к лицу, не прячась по пещерам. Но этот герой внутри может надолго уснуть и даже не проснуться. А это — уже другая история.        У Мирона не было клаустрофобии, но чтобы избавить себя от ощущения сжимающихся стен в запертом кабинете и медленного исчезновения кислорода из дыхательных путей, пришлось настежь распахнуть все окна. Уже холодный осенний воздух скользил по полу, а резкие порывы ветра колыхали шторы и разбрасывали легкие бумажки со стола по кабинету. Усталым взглядом пришлось провожать листочек, где аккуратным почерком был выведен адрес дома Славы, который учитель, казалось, успел вызубрить наизусть. Никакие числа и даты ему так тяжело не давались, как содержимое записки, но он выучил её так, что сможет рассказать и через семь лет. А может и больше. Запри в себе поглубже, запомни ярче то, что хоть немного, но ранит. Мирон без понятия, почему этот адрес был для него оголенным проводом. Почему листок превращался в кусок битого стекла, впивающегося в руку миллионом кусочков.        Возможно, адрес означал то, что другая квартира сейчас пустует? Обитель зла, где всё до тошноты было идеальным, сейчас пустовала. Кот не сотрясал стены жалобным мяуканьем, когда бродил по ней, скучая по хозяевам. Нескладный юноша не менял засохшие листья в вазе на свежие, дожидаясь усталого историка с работы. Книги не путешествовали по всем комнатам, обложки не чувствовали на себе тяжести чашки с кофе. И не слышали стены недовольного ворчания: «как так можно с книгами».        Дома — даже стены лечат. Но если дом был человеком, то тебя лечили исключительно его объятия. А если дом перестаёт быть домом с уходом человека из его стен? Тогда даже воздух в нем пропитывается отравой, а стены — лишь переплетение ядовитого терновника.        Фёдоров с опаской глядит на часы. Не опоздает? Нет. Он поднимается с кресла так медленно, как может, делает пару шагов, выламывая собственные руки, стараясь привести суставы в норму. Неуверенно стоит, ломая пальцы, глядя в окно. На деле ломает себя и своё существо, чтобы слепить того, кто верит во «всё будет отлично» и совсем не страдает. Славе сейчас ведь тоже тяжело. Ему грустно и больно, Мирон это видел. И историк знает, как Машнов реагирует на страдания тех, кто ему дорог и не очень. Будь то облезлая кошка со двора или Лысая Карлица.        Натягивает на рубашку куртку, не застегивается, чтобы проветриться. На автомате идёт в ближайший супермаркет, чтобы не появляться на пороге с пустыми руками. Это ведь некультурно. Слава любит сырки. Но кто идёт с пакетом, полных одинаковых сырков? Прибережет эту идею до воскресенья. Скользит глазами по сладостям, всё кажется таким тошнотворным и невкусным. Слава умел выбирать среди разноцветных вывесок вкусное. Мирон умел ему доверять. Краем глаза замечает красивый торт, кажется, выглядит съедобно. В составе орехи, шоколад… глаза читают два или три раза, стараясь уловить смысл. Нет того, что Машнов бы не ел, значит, торт брать можно. Чудесно.        На кассе на чеке оставляют номер телефона. У девушки красивая белокурая коса и огромные зеленые глаза. Она милая и весёлая, Мирон ей даже частично искренне улыбается. А потом чек удачно забывается вместе со сдачей. Следом цветочный. Там, кажется, прохладнее, чем на улице. Выбор падает на букет из розовых лилий в компании более мелких сиреневых цветков. Их название Фёдоров не знал, но смотрелось достойно.        Ноги идут к указанному адресу на автомате, в голове звучит идея потеряться где-нибудь по дороге. Но Мирон не умеет бежать от своих слабостей. «Звонок не работает», — думает Фёдоров, стуча в дверь также легонько, как Слава. А перед глазами тот самый его взгляд, полный веры и надежды. Мужчина трижды моргает, прежде чем картинка пропадает перед глазами, а дверь не открывается.        На пороге Машнов. С лёгкой беззаботной улыбкой, уже в домашней одежде. Кажется, счастливый, кажется, все хорошо. — Мать накрывает у соседки, чтобы если что ОН не помешал. Можешь проходить, если хочешь, посмотришь на то, как мы с Шизиком устроились, — Слава слегка улыбается, как-то иначе, не так, как секунду назад. В улыбке словно вина что ли скрывается, что колет где-то меж рёбрами. А следом колет то, что он не наклонился поцеловать при встрече, пусть в голове и визжит сирена: «идиот, какие поцелуи, когда тут кругом люди».        Мирон молча кивает, собираясь пройти в квартиру, слегка задевает Славу плечом. Прикосновение? Уже неплохо. Машнов волнуется, когда не слышит голоса в ответ, неловко ударяется своими пальцами о пальцы историка, заставляя того обернуться. — Ты в порядке? — шепчет, словно вопрос был чем-то слишком личным. Или же чем-то таким, что полоснуло его по горлу расплавленным железом.        Ответ не успевает прозвучать. Дверь напротив открывается, а там стоит мать Славы и соседка, обе приветливо улыбаются. — Ох, я очень рада Вас видеть, Мирон Янович… — улыбается мать Славы, а глаза горят ещё ярче.        Фёдоров не может понять — он обернулся из-за голоса или из-за своего имени? Хотя, разницы, в принципе, нет. — Лучше просто Мирон. Иначе мне как-то неловко, я к Вам по Вашей просьбе просто по имени, а Вы меня отчеством старите, — произносит учитель веселым и беззаботным голосом, который немного хрипит. Слава тут же успокаивается. — Хорошо. Мирон, ничего, если поужинаем у соседки? Она практически наш член семьи. Мы очень близки, — произносит Марина, кивая куда-то в недры квартиры. — О, да, конечно. Буду безумно рад познакомиться, — говорит мужчина, продолжая улыбаться.        Ему уютно в квартире женщины, где все пропахло благородной старостью. Словно съездить в гости к своей бабушке, где все украшено вязаными салфетками, обои в цветочек и имеется черно-белый телевизор. — Я извиняюсь, знал бы, обязательно принёс второй букет, это Вам, — Мирон все ещё улыбается, протягивая матери Машнова букет, а затем торт Славе.        Слышатся разные высказывания «Спасибо, не стоило», «А мне, милок, цветы уже только на могилу», «Виктория Сергеевна, ну что Вы такое говорите!». А Мирон все равно улавливает только слова Славы. — Вы прямо волшебник, Мирон Янович, только сладкого захотел, а тут Вы и торт, — Машнов улыбается, разглядывая историка. — Желания сбываются, Слав. C’est la vie, — произносит Фёдоров, зная, что парень французского не знает. Если не знают и его родственники, то хоть часть чувств, но сегодня он выскажет вот такими вот фразами. — О, Вы говорите по-французски? — улыбается соседка, которую Славина мать называла Викторией. — Да, самую малость, а Вы? — Что-то знаю, повезло уж так.        Мирон думает, что не повезло, немного жалея о рухнувшем плане. — Виктория Сергеевна, скажите честно, куда он меня послал, а? — говорит Слава.        Его мать тут же возмущённо смотрит на него, произнося имя таким тоном, словно Машнов тут не вопрос задал, а кого-то облил помоями. — Я сказал «такова жизнь», Слав, — отвечает Мирон, но он так никогда и не узнает, что для Виктории Сергеевны это прозвучало, как «Облака уже не зеленые».        За столом очень уютно в необычном для преподавателя хаосе. Мирон привык, когда посуды, как и еды ровно столько, сколько необходимо, всего одно или два блюда. Здесь же на столе все и побольше. От каких-то простеньких салатиков до огромной запеченной утки, расположившийся прямо посреди стола. Кувшины, наполненные неизвестной жидкостью ярко-малинового цвета. — Вина? — поинтересовалась Машнова, продолжая улыбаться самой искренней улыбкой из всех, что Фёдоров видел. Такой же улыбкой обладал Слава. — Я не пью, простите, — историк отказывается под недоумевающий взгляд Славы. Юноша помнил, что вино Мирон любил.        Действительно любил. Но вкуснее вина, чем с привкусом губ Машнова, он не пробовал. Теперь пить другое казалось своеобразным предательством. Или даже искушением снова смешать знакомые вкусы.        Мужчине на некоторые вопросы совсем отвечать не хочется, но он натягивает улыбку и отвечает на каждый, стараясь представить, что ведёт диалог только с Машновым. Парень держится намного лучше, чем историк, что успокаивает. — Мирон Янович, — зовёт Слава, в половину своего голоса, пряча глаза в тарелку.        Фёдоров вздрагивает, вопросительно вскидывая брови. Содержимое тарелки совершенно теряет свою привлекательность. — А какой Ваш любимый период в истории? — Я вообще медиевист, средние века в Европе изучал углублённо. Было интересно узнавать о маньяках и прочих приятных личностях того времени. Но сердце принадлежит расцвету Римской Империи.        «И нескладному юноше с первой парты», — думают они одновременно.