Что такое империя?

Глава XIII        Выход из подъезда был своеобразным спасательным кругом, в то время, как прохладный воздух становился удушающей океанской водой. К сожалению, вопреки ожиданиям Фёдорова, который свято верил в то, что на улице станет легче.        Сердце безжалостно избивает рёбра, желая покинуть грудную клетку. Ну или ему просто в кайф ломать кости, изнуряя себя и все внутренности.        Мирон чувствует, что реагирует слишком остро. Но что он поделать с собой может? Если бы в организме была кнопочка «отключить мысли и чувства», то он бы нажал, даже не думая. Хотя, скоро пришлось бы искать способ всё вернуть. Чувствовать — прекрасно. Чувствовать что-то к Славе? Выше всяких похвал. Поэтому Фёдоров старается наслаждаться и приторной болью от очередного удара сердца.        Открывающаяся подъездная дверь, прервала нескончаемый поток мыслей. Негромкие шаги Машнова чувствовались историком где-то в области солнечного сплетения. По мере приближения юноши тяжесть шагов перемещалась к горлу, словно кто-то давит, выбивая остатки кислорода. — Забыл дорогу в обитель зла? — светлая улыбка — удар под коленную чашечку. — Пойдём провожу?        Ответа не ждёт, начинает идти. Мирон следом, тяжело вздыхая и быстро облизывая совсем засохшие губы. Дом Славы скрывается где-то за бесчисленными поворотами. Они идут молча, так проще. Машнов тащит Мирона куда-то не туда, останавливаясь между гаражей, крепко хватаясь за руки. Это нокаут.        У Мирона глаза синие, но отражающееся в них небо отчего-то с сиреневым оттенком. Слава быстро проводит пальцами по скулам, словно художник, оставляющий неаккуратные мазки кистью. Кончиками больших пальцев задевает краешки губ. — Далеко от обители зла, Машнов. Хуевый из тебя гид бы вышел, — ухмыляется Фёдоров.        С секунду на лице Славы недоумение, а затем довольная улыбка. — А вдруг это мой страшный план? Заманиваю Лысых Карлиц в укромные места, чтобы творить страшные дела? — Угомонись, Слав. Ты хоть что сказал матери?        Машнов лишь закатывает глаза. Почему иногда так тяжело принять, что все может быть совсем не сложно? Нет, везде надо искать какие-то «что», «почему», «откуда», «зачем». Или же это ему «ещё глупому подростку» так кажется. — Что ты забыл мобильник, надо же тебе его вернуть, — пожал плечами парень. — И как тебе такое в голову пришло? — спросил Фёдоров, окидывая Славу взглядом раз в десятый за пару секунд. — Мне этого в голову не приходило. Ты реально телефон забыл. Кстати… чего ты так быстро убежал, а?        Иногда Слава мог напоминать ребёнка. Его голос становился по-детски наивным, а взгляд открытым и честным, прозрачным. Он неловко полез в карман куртки, вытаскивая мобильник и возвращая историку. — Это. Так необычно. С одной стороны я познакомился с твоей матерью, понял, в кого ты такой замечательный, а с другой… Всё это ведь обман. Для них. И мне жутко неловко. Сейчас всё это выглядит слишком неправильным, что ли. — Ааааа, ясно, в тебе опять проснулась та противная черта, которая делает тебя зависимым от мнения общества. Я учитель, он ученик — это неправильно и бла, бла, бла… — Да не в этом дело. Плевать мне на чье-то там мнение, я всё равно, — Мирон останавливается, тяжело вздыхает и лишь затем продолжает. — Я всё равно люблю тебя. Просто… мне неудобно перед твоей мамой, что она заботилась о тебе все эти годы, благодарна, что я поступил также, но на самом-то деле… кажется, такие поступки называют совращением. — А такие речи называют долбоебизмом. Ты правда обо мне заботился. И винишь себя совсем зря. Я люблю тебя, — Слава обнимает преподавателя, невесомо касаясь пальцами плечей. — Это та часть, где Лысая Карлица целует своего прекрасного принца, — с улыбкой произносит парень. — Я тебя за такое точно покусаю, Машнов, — фырчит Мирон куда-то в куртку, смыкая руки за спиной юноши. — Дотянись сначала, — тянет Слава с той же счастливой и беззаботной улыбочкой.        Раздаётся лишь негромкое бормотание, но крайне возмущенное. Слава улыбается лишь сильнее, наконец разжимая объятия. — Пора в обитель зла. И больше, пожалуйста, не думай ты на эту тему, договорились?        Мирон кивнул, пытаясь понять, когда Слава так внутренне повзрослел? Успокаивает, находит нужные слова, находится рядом. Когда парень научился быть рассудительным и спокойным в требующих того ситуациях?        Около школы они остановились. Тащить Машнова с собой до дома было бы слишком. И так телефон возвращался владельцу чересчур долго. — В мой учительский долг входит провожать тебя до дома по причине, что уже темно? — произносит Мирон, облокачиваясь на забор, ограждающий территорию школы от внешнего мира.        Слава собирался ответить, но от грубого мужского голоса его охватило дежавю, которое просто выбило его из колеи. «Вот ты где, сукин сын», — заставляет Мирона напрячься также сильно, как и Машнова.        Взгляд падает на приближающуюся мужскую покачивающуюся фигуру. Слава довольно быстро понимает, в чем дело. Мать переживает, где Машнова носит, а ТЕЛО… отец либо решил отыграться, либо ему надоели мамины переживания. — Эээ, извините, мне кажется, что тут я немного виноват, — произносит Фёдоров, вставая ровно перед Славой.        Под негромкое «Это же ты!», Мирону неплохо так прилетает в скулу. Боль резкая, но терпимая. В голове Яновича: «Заслужил». Конечно, влетело ему не за то, но легче почему-то стало.        «Почему у него такая любовь бросаться на людей с кулаками?» — думает Слава, понимая, что ответ вряд ли найдёт. Также, как и не поймёт, почему историк до сих пор не прописал ему в ответ.        Заметив, что реакции на удар не наблюдается, ТЕЛО нанесло ещё один удар, только уже куда-то в живот и крайне неожиданно. Слава был в шоке от того, что преподаватель совсем не сопротивляется.        А затем Машнов смог додуматься почему — искупление. Для Мирона всё это было искуплением перед собой «грехов». Слава фыркнул что-то про игру в героя, понимая, что все намного серьезнее. Для Фёдорова это повод простить себя. Якобы он сделал что-то плохое, за что сейчас получает в ебло. «Мама, я полюбил аутиста», — вновь думает Слава, приближаясь к этому «избиению».        Попытки оттащить отца словами или просто оттащить венчались провалами. Слава только лишь зря тратил время и будил в отце зверя. Тогда ему не оставалось ничего, кроме последнего. То, чего он себе никогда не позволял, но тайно всегда хотел сделать это. А от такого чувства по всему телу растеклась волна стыда. Слава впервые ударил своего отца. И пока тот был в недоумении, кажется, даже стал соображать, что происходит, Машнов метнулся к историку. — Ты идиот, понял? Пойдём, надо раны обработать… нос станет еще больше.        Слава потащил его в сторону обители зла, сверля злым и грустным взглядом, полным заботы и непонимания. *** — Ты идиот, — произносит Слава, пытаясь обработать разбитый нос.        Мирон молча кивает, отмечая в голове, что это был седьмой раз. Чуть кривится от прикосновения ватки, смоченной чем-то, к открытой ранке. — Нет, ты правда идиот.        Уже восемь. Голос, полный чего-то особенного, эхом раздавался в голове. В нем была смесь беспокойства, заботы, кажется, даже любви. По телу разливалось тепло, точно иголочками проходясь по кончикам пальцев. — Я в порядке, правда, — он словно оправдывается, аккуратно обхватывая запястье Машнова и отводя его от своего лица. — Ты даже не защищался, — Слава будто жалуется на несправедливость, а в голосе предательски звенят нотки обиды.        Сейчас озвучить то, что думаешь — самое глупое. Слава может быть и поймёт такую точку зрения, но ни за что её не примет. Да и смысла озвучивать совершенно нет. Мирон знает, что Слава понимает, по глазам его видит. — Иди домой, совсем поздно, Слав. — Пообещай мне, что всё будет хорошо. Пожалуйста.        Мирон шепчет что-то вроде «всё будет отлично», чувствуя себя немного уязвимым. Он это говорит, Слава в это верит, но будет ли так на самом деле?