Что такое империя?

Глава XIV        Машнов просыпается в пустой постели, лишь устало утыкаясь лицом в подушку. Утро приносит лишь ощущение пустоты. От нехватки кого-то очень важного рядом Слава становится лишь пустым сосудом. Наверное, в мире уже придумали диагноз для людей, кто просыпается сразу усталым и чувствует, как устанет завтра. И знает, как устанет через неделю или месяц, если с кухни не потянет запахом овсянки. Слава втягивает носом воздух, желая различить тянущиеся ароматы, узнать хоть что-то знакомое. Увы, пахнет омлетом. Он знает, что блюдо будет приготовлено с любовью, что оно будет безумно вкусным. Но он также знает, что это будет всё равно не тем самым омлетом, что иногда готовит историк, бормоча себе под нос цитаты из зачитанных до дыр книжек.        Слава вылезает из кровати, на автомате гладит довольного Шизика, шёпотом называя его Шерханом, как любит делать Мирон. «Что ты за кличку коту придумал? Словно он из психушки сбежал.» — с улыбочкой говорил преподаватель. Парень с таким же выражением лица представил, как Фёдоров снова берет своего Шерхана на руки, целует в чуть мокрый нос, а затем переводит усталый взгляд на юношу, который выражает своё недовольство. Мол, меня в нос ты не целуешь, а кота всегда рад. А во взгляде Фёдорова читается лишь: «ты всегда такой ребёнок, Машнов».        Интересно, Шизик скучает по Мирону? Хотя вопрос определённо глупый — кот больше, чем скучает. Квартира Фёдорова ему была симпатична больше, чем эта комната. Да ему и сам историк был симпатичен больше, чем вся эта квартира. Котёнок рос рядом с ним, каждое утро будил слабыми прикосновениями лапок к лицу, требовательно мяукал, когда хотел есть и кидался с укусами, изображая из себя тигра. Но это уже прошло. Сейчас Шизя лишь грустно лежит на полу без того пушистого ковра, мурлыча от прикосновения Славы.        Завтрак оказывается не съеденным, а наскоро проглатывается разом, оставляя в желудке неприятную тяжесть. Мать удивляется, куда Слава так торопится, но спрашивать не собирается. У парня ведь самый период для друзей, девушек, когда учебу в голове перекрывает любовь и прочие новые чувства. И раз пока оценки резко улучшились по всем предметам, то смысл слишком сильно его ограничивать?        Юноша выскакивает в школу, когда часы едва пробивают десять минут восьмого. На улице совсем прохладно. Ноябрь даёт о себе знать холодными порывами ветра и изморосью. Минуя школу, парень отправляется к обители зла, надеясь застать своего историка дома. Но не всем надеждам суждено сбыться, Слава врезается в Фёдорова на улице. Мужчина говорит с кем-то по телефону, по имени Машнов узнает его лучшего друга. «Пока, Вань», — отчего-то звучит совсем обречённо, хоть на лице и натянутая улыбка. Нет, даже не натянута. Словно Мирон старательно вырисовывает её ножом, оставляя гадкие кровавые подтеки. — Ты чего так рано в школу? Тебе же сегодня ко второму, — Слава понимает, что расписание историка он выучил лучше, чем своё собственное и нервно улыбается.        Мирон собирается ответить, что без Славы и Шизика в квартире ему одиноко и тоскливо. Что душу съедает апатия, тело страдает под гнетом тоски, а разум порабощен и измучен инсомнией. Тогда бы Слава снова бормотал себе под нос: «Как же ты надоел своими умными фразами, когда говоришь с обычными смертными средними умами, то говори ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ». И Фёдоров бы объяснял, что инсомния — просто бессонница, отсутствие сна. Но любые слова свинцовой тяжестью застревают в горле. — Есть дела в школе. У шестого класса контрольная, нужно подготовиться. Я так замотался, Слав, ты представить себе не можешь.        Действительно, не может. И Слава лишь коротко кивает, понимая, что не знает, что теперь и говорить. — У меня есть для тебя кое-что. Глупости, правда, но всё же… — Мирон тянется в карман, вытаскивая оттуда плотную красную нить с каким-то сиреневым камешком. — Цыганка поймала, пыталась уговорить погадать, но как итог всучила это — на счастье тем, кто дорог.        Слава осматривал лежащий на ладони камешек, оплетённый нитями. Он выглядел до безумия просто, но необычно. Камешек имел острые края и множество неровностей. — Цыганка? Мирон, ты же им не веришь? За сколько уговорила взять? — Абсолютно бесплатно. Сказала мне на удачу, но тебе пригодится больше.        Мирон не верил в магию, ясновидение и тому подобное от слова «совсем». Всякие ведьмы, призраки и гадалки были несуразицей. Но стоило цыганке ляпнуть про запретную любовь и что амулет принесёт ему счастье с «его человеком», он взял его не раздумывая. Отдать его Машнову было первой идеей после того, как амулет оказался в руке.        Жизнь такая ведь штука, случится может всякое. Фёдоров хочет, чтобы Слава был всегда лишь с теми, кто ему дорог, поэтому легко отдаёт амулет. Машнову всегда нужен рядом «его человек» и плевать кто это.        Конечно, после поражения совпадением слов цыганки и действительности, историк не стал верить в чудеса. Здравый смысл до сих пор гудел в голове, заглушая всё, кроме шепота голоса, исходящего от сердца и души. Этот голос Мирон старался не слушать, но не выходило.        Преподаватель аккуратно завязал на руке Славы нити, улыбаясь от легкого соприкосновения кожи к коже. Машнов глянул на запястье, а затем снова на историка. — Сегодня же скажу, что стал хуже понимать историю. И у нас каждое воскресение только вдвоём, — шепчет Слава, понимая, что школа всё приближается.        Мирон тепло улыбается, открывает тяжелую дверь школы, пропуская Славу внутрь. Сам заходит следом. Пропуск противно пищит, зелёная стрелочка на турникете ярко загорается в полутьме школьного коридора, а Фёдоров проходит внутрь. — У вас первым что? — Литература, — на автомате отвечает Машнов, скользя глазами по потолку        В голове историка образ учителя русского и литературы всплывает как-то размыто. Женщина в возрасте, кажется, ей уже давно за сорок. Короткая стрижка темных волос, мягкий взгляд и мелкие черты лица. Голос твёрдый и строгий, но она часто смеялась и шутила, с радостью описала успехи каждого ученика. — Ммм, — тянет Фёдоров, вытаскивая из кармана ключ от кабинета. — Откроешь его, ладно? Я скоро поднимусь.        Слава молча кивает, принимая ключи и направляясь к лестнице. Диалоги слишком натянуты. Они тяжёлым грузом падают на растянутые струны нервов, рискуя разорвать их к чертям.        В кабинете слишком жарко. Душно и запах странный. Словно кто-то разбрызгал по стенам противный парфюм. Оставляя ключи на парте, Слава распахивает окна, облокачиваясь на подоконник одного из них и рассматривая серый пейзаж из зданий, деревьев и куда-то спешивших людей. — Проникся атмосферой осени? — голос тёплый и нежный, кажется, на ощупь был бы похож на бархат.        Слава с улыбкой оборачивается только после того, как противный замок щёлкает. Историк приближается и обнимает его молча, утыкаясь носом в плечо. Объятия похожи на чашку крепкого чая.        Ещё чуть-чуть и Фёдоров находит его губы, оставляя совсем легкий поцелуй, отстраняясь прежде, чем юноша успевает ответить. — Это похоже на прощальный поцелуй, — фыркает Слава. — Не надейся. Я просто не знаю, как выразить словами, что чувствую. Дома пусто. — Мне тоже пусто.        Голос Славы звучит надрывно и обреченно. Внутри Машнова скрывается пустота. Дома Мирона ждёт пустота. Фёдоров не был одним из тех, кто придавал чему-то иное значение, искал метафоры или типа того. Но сейчас он был уверен в обратном — человек может быть твоим домом. Ты можешь находить в нем своё место и быть счастливым только рядом. Или же он всегда это знал, но боялся себе признаться? — Я всегда это знал, — выдыхает историк, ловя на себе недоуменный взгляд Славы, — ты — мой дом.        Юноша улыбается, сжимая руки за спиной историка крепче. Он больше не чувствовал себя таким пустым, как с утра. Истощённость и разбитость плавно уступали щемящему чувству, что всё ещё впереди.