Что такое империя?

Глава XV        Слава Мирона любит так сильно, что вот-вот это чувство может перерасти во что-нибудь другое. С возвращения его матери прошло чуть больше месяца, за окном конец декабря с постоянными снегопадами. Фёдоров стал неприступной скалой, постоянно улыбающейся от шуток Славы а-ля «даже Бастилию взяли». Хотя, это были совсем не шутки. Машнову так не хватало нормального общества своего историка, что он готов был привязать его к себе и поебать на чужое мнение. Славу уже бесили эти дебильные случайные-неслучайные прикосновения. Преподаватель идёт, читает свою дебильную лекцию, а затем специально [читать — нечаянно] забирается пальцами в спутанные пряди Славы. Или сжимает плечо. Или-ещё-как-то-касается-но-потом-отказывается-повторить. Парень бесится. Он готов перед его глазами поцеловать даже Шмуль, лишь бы в преподавателе проснулась хоть ревность. Но это только мысли. Слава точно для себя решил, что единственное, что он целует, кроме Мирона — Шизя. Ну или можно, как влюблённая девочка-подросток, распечатать фотки и целовать их, но это ведь совсем уже признак дурачины. Поэтому Машнов только молча терпит, стараясь каждую перемену разговаривать с Мироном Яновичем, наслаждаясь редкими поцелуями куда-то в макушку или лоб.        Когда звонок прозвенел, все довольно быстро покинули класс, а Мирон приземлился в кресло. И лишь Слава снова застрял в кабинете. — Мирон Янович, у меня тут мама уехала на четыре дня, ей нужно врачу показаться… Может, хоть на эти четыре дня Вы перестанете вести себя так, словно Вам на меня поебать? — Мне на тебя не поебать, — тянет Фёдоров, не отрывая взгляда от какой-то тетради, задумчиво вырисовывая на полях тройку. — Объясняй это своей дебильной тетради, — Слава говорит вполголоса, но резко вскакивает. Он быстро выходит из кабинета, хлопая дверью.        Лучше было бы не уходить. Надо было опрокинуть парту или сделать что-то более сумасшедшее. Вывести его на эмоции. На живые, неподдельные. Не на эмоции, изображенные на очередной маске Мирона. На что-то реальное и ощутимое, притягательное.        Слава — уже не Слава. Огромный кусок нервов, снова. Только терзают увы совершенно другие вещи. Отец так и оставался для него лишь ТЕЛОМ, обитающим где-то между бутылкой и табуреткой возле подоконника. Он всегда знал, что это бы перетерпел. Вырос бы, сбежал, скрылся. Сейчас снова с ним мама, улыбающаяся любой непогоде в жизни. И ТЕЛО опять потеряло хоть какую-то роль. К тому же, кажется ОН понял, что юноша уже не маленький мальчик. Может постоять за себя, за близких. Поэтому ТЕЛО оставалось лишь грязным затертым пятном в его биографии и бледной тенью в солнечных днях жизни.        А Мирон? А для Славы Мирон был всем. Улыбкой с утра и самыми крепкими объятиями. Чашкой кофе без молока и сахара. Горьким осадком зеленого чая на дне стакана. Или даже мягким прикосновением кошачьей лапы к лицу, ласково скользящим вниз, очерчивая линию скул. И было слишком обидно видеть фальшивку. Скупые улыбки, спрятанные глаза в книги и тетради. Это попытка к бегству? Машнов был готов терпеть и фальшь, ища упокоение в редких искренних касаниях и оборванных фразах. «Слав, я… хотя, нет, можешь идти» или «Машнов, ты… ты снова начинаешь допускать глупые ошибки, соберись, внимательнее». Чем не радость? Но его почему-то избегают совсем. Слава устало и обреченно бьет по стене в конце коридора, прижимаясь лбом к холодному бетону. Может остынет. Может остынет совсем.        Фёдоров устало прячет лицо в ладони, откладывая тетрадь. Ему не хватает Славы. Не хватает его домашних фраз и объятий, частых и долгих. Но кажется, что если сейчас это получить, то потом будет только хуже. Это ведь как с наркотиками — ты либо выдерживаешь ломку и освобождаешься от зависимости, либо подсаживаешься сильнее. Историк никогда бы не подумал, что будет страдать из-за какого-то мальчишки, любить всем сердцем юношу с первой парты. Нескладного, с прозрачной кожей, сквозь которую светилась сеточка синих венок.        Мирон перестал пить кофе. Он совсем перешел на чай, а вся квартира заросла забытыми где-то пакетиками. Пьет только зеленый чай, медленно, представляя что-то светлое и теплое. Слава учил видеть, как лучи обнимают плантации. Мирон видел, как плед обнимает плечи подростка, а он с неподдельным восторгом по-новому смотрит на листопад. Он представляет это так хорошо, что чувствует, как запах Славы мешается с запахом напитка, создавая что-то новое. Хорошее утро обязано начинаться с кофе. «Но если его нет, то утро может быть добрым?». Вопрос в голову не то чтобы въедается, но застревает там точно. Понять бы еще «его» — это о кофе или нет? — Мирон Янович, там Машнов… драку устроил… в столовой… Там крови…. — Слава блять…. — Мирон без понятия говорит он вслух или про себя. Наверное, слишком тихо, чтобы это было вслух.        Рыжая девчонка стоит заплаканная. Веснушки на щеках, словно кто-то рассыпал мелкую посыпку для сладостей, смешались с тушью. Глаза блестят слишком ярко, отражая в себе свет ламп. Кончик носа покраснел, а тихие, но частые всхлипы все больнее режут слух. Идти разбираться, что там произошло или её успокаивать? — Там хоть кто-то из взрослых есть? — наверное, он слишком быстро вскочил и подошел к двери, когда девчонка лишь отрицательно головой покачала. — Сходи к медсестре, пусть она тебе какой-нибудь успокаивающего накапает… и иди домой, отдохни.        Фёдоров ответа не дожидается, просто выскакивает из кабинета, стараясь как можно быстрее преодолеть расстояние от кабинета до столовой. Когда учитель добегает до места драки, то в столовой уже совсем мало целой мебели.        Машнова он замечает сразу. Его держат двое молодых людей из десятого класса, которым видно уже успело хорошенько прилететь. Пробираясь к ним сквозь разбросанные столовые приборы и поднимая две табуретки, Мирон спокойно выдыхает — Слава выглядит не таким уж и побитым. — Доброе утро, а что тут произошло? — спрашивает Мирон, выгибая бровь, замечая, что от его голоса Слава совсем перестает вырываться. — Доброе, Мирон Янович. Слава, кажется, опять за старое взялся, в драку полез, из-за пустяка. Пошутили, что нервный он, что влюбился небось в… в плохую продажную девушку, а она с ним и знаться без айфона не желает, вот. Ну и откуда у одиннадцатиклассника в Хабаровске деньги на айфон? — Слава на слова лишь молча дернулся. — Эх, Машнов, учись реагировать проще. Уверен, что твоей любви глубоко наплевать о том, что о ней думают. Это вообще не стоит разрушения целой столовой. Спасибо, молодые люди, можете идти.        Они и уходят. Слава пожимает отекшие плечи, присаживаясь на край стола, к которому был прижат. Последствия драки у ребят были тяжелее, чем у Машнова. Юноша отделался лишь ударом в глаз, завтра точно будет синяк. — И как ты это… — Машнов, а ну быстро в мой кабинет! — Мирона прерывает грозный голос директрисы.        Людмиле Геннадьевне было лет сорок, но она держала в ежовых рукавицах всю школу. Если Шмуль боялись, но подшучивали за спиной, то об этой даме и вне школы ничего плохого не услышишь. У учеников она воспитала страх и уважение к своей персоне, тяжкими трудами, правда, но результат её точно радовал. — Людмила Геннадьевна, мне кажется, что Слава… — И Вас, Мирон Янович, тоже в мой кабинет немедленно, — голос у неё был непоколебимым и наполненным яростью. Нарушение дисциплины и драки она терпеть не могла.        Фёдоров кивнул, прекрасно зная, чем это все закончится. Уговаривать не кричать на ученика, пока он не отойдёт? Смысла нет. Зная директора, это сделает только хуже.        Воронцова вышла из столовой и пошла в сторону своего кабинета, даже не обернувшись. Она и так знала, что за ней пошли.        Славу посадили ждать рядом с секретарем. Прежде, чем дверь кабинета захлопнулась, он успел заметить, что в кабинете будет не только директор. По отголоскам голосов стало ясно, что там ещё и Николай Борисович, отец Славиной одноклассницы и завуч их школы. Кажется, историка отчитывали. Машнов понимал это по отрывкам беседы, неясно доносившихся из-за закрытой двери, — «Вы понимаете», «это моя вина», «нет, что Вы», «конечно, только не надо», «это не должно отразиться на…» и прочие малоприятные фразы резали слух.        Слава задумчиво трёт руки, морщась от резкой боли. Он умудрился поранить ладонь, кажется, не особо глубоко. Он внимательно рассматривает руку, где красовалась запекшаяся кровь. — Пошли ко мне в кабинет, — произносит историк, выходя от директора. — Меня же хотели видеть? — Уже не хотят. Твою мать [читать — оперный театр], Машнов, надо срочно обработать руку. Горе ты луковое. — Не хотят? С…спасибо. Я бы мог… — Не мог бы. Пошли, нам нужно поговорить.        Слава послушно поплёлся следом, заходя в кабинет под обещание преподавателя вернуться через минуту. Для Машнова проходит вечность, пока Фёдоров не заходит с аптечкой и какой-то тряпочкой. Замок снова противно звякает. Раньше бы парень улыбнулся. Сейчас хочется провалиться сквозь землю. — Прости… тебе сильно влетело, да? Это должно было коснуться только меня. — Да брось ты, пустяки, ты того стоишь. Иди сюда, надо обработать.        Парень присаживается на парту напротив историка. Слава не думал, что у людей бывают такие красивые пальцы. Мирон внимательно смотрел на рану, проводя влажной тряпочкой по руке, стараясь оттереть кровь так, чтобы не причинить и чуть-чуть боли. Машнов бы сейчас не отказался нанести на неё слой обычной соли. Чтобы сделать чувства хоть немного ярче.        Кажется, историк стал обрабатывать рану перекисью, не давая Славе сжать ладонь, дуя на рану, прикрыв глаза. Он бережно держит ладонь подростка, словно она из самого дорогого и тонкого фарфора.        Дальше бинты и тихие вопросы — «не жмёт?», «не болит?». Болит. Но не там. Хотя, уже не болит. Мирон аккуратно возвращает руку юноши на парту, удивляясь, как сразу мог не заметить рану. Он аккуратно кладёт руки на шею парня, подушечками больших пальцев гладит линию скул. Целует, пока воздух в лёгких не заканчивается. Отрывается, прижимается лбом к лбу, а затем нехотя делает шаг назад. Руки больше не на юношеской шее, он больше не чувствует сбитый к чертям пульс, но кто сказал, что больше не чувствует сердце? — Ты говорил, что у тебя мама уехала, да? — Так ты меня слушал. — Пошли ко мне. Закажем пиццу. Посмотрим какой-нибудь фильм. Как в старые добрые… — Пошли, — улыбается Слава, всё ещё чувствуя себя ужасно виноватым. Но он не может не улыбаться. Проблема в том, что у Мирона слишком заразительная улыбка.