Что такое империя?

Глава XVI        Слава плюхается на мягкий ковёр, поправляя разбросанные по полу цветастые подушки. С кровати стягивает плед, раскладывая его на своих ногах. Мирон тащит с кухни ноутбук, продолжая искать фильм на ходу, прикрывая дверь за собой ногой. Историк плюхается рядом с парнем, задумчиво пялясь в экран. — Окей, я не нашёл ничего годного. Либо сопливо, либо избито, — фыркает Фёдоров, разочарованно захлопывая ноутбук.        Машнов недоверчиво смотрит на Фёдорова — настроение у последнего явно не очень, но всеми силами он пытается это скрыть. Выходит дерьмово. — Ты в порядке, дядь? — тихонько спрашивает юноша.        Мирон знает, что глаза у парня сейчас искренние и по-детски наивные, но все равно смотрит в них. Хотелось, давно хотелось. Но взгляд всё равно отводит, притягивая к себе захлопнутый ноутбук, начиная лазить по папочкам на рабочем столе. — Я? В полном. Пустяки, не бери в голову, — голос уставший и отстранённый, но и спорить же бесполезно.        Слава тянет немного обиженное «ну-ну». Сейчас бы Фёдорову лишь полный идиот поверил. Но выяснить что-то уже кажется за гранью возможного.        Любопытный взгляд Машнова застревает на мониторе. В одной из папочек скрывались фотографии историка, сейчас с экрана на них смотрела маленькая копия преподавателя. — Сколько тебе здесь? — спрашивает Слава, перетягивая ноутбук на свои ноги. — Лет девять, может десять, — задумчиво отвечает, разглядывая фотографию.        Парень листает фотографии с неприкрытым интересом. Студенческие годы, детство, семья. Видно, когда-то Мирон неплохо заморочился со сканированием и оцифровкой фотографий.        На одной из них историк обнимался с каким-то парнем. Благодаря тому, что изредка Слава присутствовал при видео-звонках с Ваней, юноша смог его узнать. Но укол ревности все равно касается юноши, несмотря на все эти дружеские отношения между мужчинами с фото, и снимок быстро перелистывают.        На следующем кадре Мирону было лет одиннадцать. В углу комнаты красовался огромный портфель. А всё впереди, включая самого мальчика, было в макаронах. — Это что за нашествие солдат из твёрдых сортов пшеницы?        Мирон вглядывается в фотографию крайне задумчиво, а затем начинает свой рассказ с глупой, но счастливой улыбкой. — У матери день рождения был. А нас в школе перед этим учили аппликации из макарон делать. Только вот варить их меня никто не научил. Да и клей открывать тоже. Вот и произошёл…эээ…казус. Кухню всей семьей отмывали, а мне так влетело, что до сих пор привычка делать все крайне аккуратно, осторожно и после вылизывать до блеска. — А я думал, что ты кукухой на чистоте поехал из-за того, что тараканов боишься или микробов, — произносит Слава, а Мирон лишь отрицательно покачивает головой.        Слава продолжает листать фотографии, с внимательностью слушая истории к многим из них. Мирон заметно повеселел, рассказывая с восхищением о Петербурге. Глаза историка блестели так, словно он и представить себе не мог что-то прекраснее. — Так что же ты из Питера в эту дырень приехал? — спрашивает юноша.        Фёдоров тут же осекается и сильно меняется в лице, словно его полоснули по только что зажившей ране. Машнов жалеет, что этот вопрос задал, но назад ведь время не вернёшь. — Грехи замаливать, — через несколько секунд отвечает Мирон с натянутой улыбкой. — А если серьёзно?        Мирон молчит, пялясь куда-то на свои руки, скользя глазами по многочисленным рисункам. «Делай, что изволишь» словно превращается в раскалённый металл, впивающийся в кожу. — Серьезно, — практически шепчет тот. — У меня юность бурная была, ты в курсе. Барышни, алкоголь… блядовал, как мог. Как итог, чуть не сторчался. Сам не понимаю, как вдруг осознал, что это всё неправильно. Решил вот на «путь истинный» встать. Наделать хорошего. Образование своё вспомнил, медиевист как-никак, пошёл в школу преподавать. В Питере всё сложнее было говорить прошлому нет, вот и выбрал дыру вроде этой. — Ты торчок? — удивляется Слава, не сводя взволнованного взгляда с Мирона, всё ещё изучавшего рисунки на своём теле. — В прошлом. Так, баловался. Казалось, что это проблемы на второй план прячет, всё лучше становилось… Но бежать от реальности в иллюзии не выход. Только не говори никому, хорошо? Это очень… очень личное. — Ля, Миро, я на идиота похож? Конечно, я не расскажу никому. Иди сюда, — Слава откладывает ноутбук на ковёр, прижимаясь к историку и заключая того в объятия. — Если в этой жизни у меня есть ты, значит, в прошлой я спас кому-то жизнь, — шепчет Фёдоров, утыкаясь носом куда-то в шею парня.        А запах-то не изменился. Слава пахнет хозяйственным мылом и яблоками в карамели с нотками горького шоколада. Он пахнет чем-то родным из детства, но смешан с незнакомым и даже опасным ароматом. — Я придумал, что посмотреть можно. «Овечка Долли была злая и рано умерла», оценим российское кино. Или «Притяжение», вроде говорили, что крутой, — предлагает парень.        Мирон сдерживается, чтобы не ляпнуть чего-то вроде: «мое притяжение — это ты, Машнов». Лишь кивает и ищет фильм.        Они смотрят его смеясь, примеряя на себя роли главных героев, удивляясь происходящему. Но для Славы было главным одно — они были вместе, Мирон был счастлив. Раз за разом историк ловит на себе восхищенные взгляды, прикладывая голову на плечо Машнова, слабо улыбаясь.        К концу фильма Слава улёгся на колени к историку, прикрывая глаза от света лампы. Юноша чувствует, как холодные пальцы разделяют пряди, изредка ласково прикасаясь ко лбу и скользя по вискам. — Я бы так всю жизнь пролежал, — шепчет юноша, ловя улыбку историка.        Мирон наклоняется, соединяя их губы и тут же отстраняется, задерживая дыхание и перекладывая пальцы на плечи, чуть сжимая. Он обводит линию ключиц, поднимаясь выше, выводя узоры по шее кончиками пальцем, возвращаясь обратно, поглаживая нежную кожу тыльной стороной ладоней.        Слава тихонько что-то мурлычет себе под нос, заставляя преподавателя улыбаться ярче. — Я тебя люблю, — шепчет историк куда-то за ухо.        Горячее дыхание обжигает скулу, а Машнов лишь прикрывает глаза, пытаясь раствориться в моменте. Слова были тягучими, заливаясь в организм вместе с воздухом, растекаясь внутри сладкой смолой, оставаясь во рту привкусом соленой карамели.        Золой, медленно заполняющей лёгкие, оставаясь звездной пылью в бронхах. Лёгкие касания остаются бледными пятнами, горящими, словно ожоги.        Слова застревают в горле чем-то тяжелым, но несущим в себе полную свободу и легкость. И Слава молчит. Слова — набор ненужных букв и звуков, сплетённые между собой в хаотичном порядке.        Фёдоров тянет руки к рёбрам юноши, поглаживая сквозь толстую ткань толстовки. Тянет немного её вверх, оголяя кости грудной клетки, скользя по изгибам, оставляя губами розоватые отметины на шее.        Слава тянется вверх. ***        Утром Машнов просыпается от запаха овсянки. Той самой овсянки, которую никто не сможет приготовить точно также. Слава натягивает на себя одежду, натягивая носки уже на пути к кухне. — Воу, а Вы, Мирон Янович, и не только в рубашках хороши, — произносит Слава, облокачиваясь на косяк двери.        Фёдоров поворачивается, улыбнувшись, опуская глаза на белоснежную толстовку. Юноша лишь молча удивляется, как она могла остаться такой же белоснежной после приготовления завтрака, сам бы Слава точно посадил бы пару пятен на рукава. — Ты давно проснулся? Не хотел тебя будить, — говорит историк, тыкая на кнопку электрочайника. — На днях Ваня приедет, очень хочет с тобой познакомиться в жизни. Не против? — Если он не будет науськивать тебя найти симпатичную старшеклассницу при мне. — Я за него ручаюсь, — улыбается Мирон. — Кстати, овсянка подана, — историк шутливым поклоном приглашает к столу, заставляя улыбку вновь появится на лице ученика.        Завтракать пришлось быстро, до начала учебного дня оставалось совсем немного. Мирон впервые на памяти Славы просто закинул посуду в раковину со словами: «потом вымою».        На улице было свежо. Огромные сугробы снега, выпавшего на всеобщую радость уже в декабре, сверкали при свете фонаря. Машнов с удовольствием скользил глазами по искрам, то и дело переводя взгляд на историка.        В школе им пришлось разойтись по разным раздевалкам. Счастье Славы в том, что первым все равно история. Но со звонком Мирон Янович идёт не в сторону лестницы, а к дверям директора. — Мирон Янович, так история же у Вас с нами… — напоминает Слава, хватая преподавателя за рукав толстовки. — У вас сегодня замена будет. У меня внеплановый выходной… беги и не опоздай на урок, Слав.        Парень задумчиво кивает, направляясь к лестнице. На этаже пусто, кабинет заперт. Юноша устало подергал дверь ещё раз, но ничего не произошло. — И что? И куда? — адресованные себе вопросы были риторическими, понятно было — искать завуча и выяснять, где у них будет история.        Когда Слава подошёл к лестнице, послышался гул. Все его одноклассники шли в компании Мирона, над чем-то смеялись. Фёдоров тоже улыбался, удивляясь чему-то. — Ну вы и монстры, ребята, спасибо большое ещё раз, — произносит тот, стараясь посмотреть на весь класс.        Историк открыл кабинет, пропуская всех учеников. Лишь Слава, схватив за локоть дочь завуча, оттащил её от кабинета. — Что произошло? — взволнованно спрашивает Машнов. — Его директриса вчера чуть не уволила из-за твоей драки. Он начал объяснять, что видимо ты неправильно понял его слова о защите своей чести, вот и случилось. Взял всю ответственность на себя… Ну и мы уговорили её его вернуть. Он же охеренный, да? — Охеренный, да, — говорит Слава, заходя в кабинет.