Что такое империя?

Глава XVII — И как ты это объяснишь, а? Тяжело было правду сказать? Мол, так и так, Слав, я потерял работу, потому что защищал тебя перед директрисой. Я бы… — Вот именно, Машнов, что «ты бы». Я столько всего наслушался, чтобы тебя это не коснулось, а ты был бы готов всё испортить. Да и не позвали бы меня обратно, только еще бы и ты проблем получил, да и такая защита друг друга не натолкнула бы на… хорошие мысли.        Пустой кабинет молча наблюдал за разговором историка и ученика, которые как всегда застревали в школе после окончания уроков. Слава был расстроен, целый день он думал долгую речь, но его оборвали на четвертом предложении. Хоть и преподаватель был в чем-то прав, Машнов чувствовал на себе вину.        А вот Фёдоров, как всегда, был более, чем спокоен. Смотрит по-детски большими глазами на юношу, не в силах скрывать усталую смущенную улыбку. Подходит ближе на полшага, стараясь разглядеть в глазах Машнова всю душу. — То есть им за тебя впрягаться можно, а мне нельзя? Весь класс, Мирон Янович, весь класс. — Я сам не ожидал, Слав. Даже Ваню попросил довезти пару документов, чтобы меня в лицей взяли, там им какая-то дополнительная хрень понадобилась… А тут весь класс во главе с завучем и его дочкой. Я и подумать не мог, что из меня настолько хороший препод, что они все пойдут….        Слава молча кивает, понимая одну огромную разницу. Вот почему весь класс мог просить директора оставить Фёдорова на рабочем месте, а он не мог. Для всех них историк был прекрасным преподавателем, а для Славы… хм просто прекрасным. И ничего ведь с этим не поделаешь. — А теперь, когда ты остаешься в этой школе, Ваня твой не приедет? — Не в этот раз, — отвечает Мирон, пожимая плечами. — Он нашёл себе кого-то, так что, пусть наслаждается обществом этой любви всей жизни, а я и тут не пропаду.        Улыбка Мирона — отдельный вид искусства. У нее миллионы оттенков, которые выдают историка с потрохами. Он улыбается практически всегда, но улыбка может на лице либо цвести, подобно сирени в мае, либо напоминать неуклюжую попытку вырезать счастье на себе чем-то острым. Но в любом случае для Машнова это оставалось отдельным искусством, которое не каждому дано понять. Например, сейчас за этой беззаботной улыбкой скрывалась легкая тень обиды на лучшего друга — еще бы, Ваня видел Славу, он с ним общался, пусть и пару раз, Мирон же о пассии приятеля знал только то, что она есть. — Конечно, кто тебе пропасть даст, мм? И нам по домам уже пора, — тянет Слава, давая понять, что по домам ему совершенно не хочется. — Ты сегодня у себя, да? — Ага. Устраиваю с Шизей вечеринку по возвращению матери, надо создать видимость, что моего отсутствия и не было, да и перед отцом помаячить, чтобы думал, что не исчезал я на ночь… — У вас с ним всё в порядке? — в голосе Фёдорова забота и беспокойство смешиваются с нереальной теплотой и чем-то домашним. Таким, что рядом с тобой всю жизнь. И ты вроде чувствуешь это, но описать не можешь. — Ну, носы ни в чем неповинным людям не бьет, как видишь. Да и как мать вернулась, он спокойнее стал. Волновать её не хочет. Любит, наверное. Чем черт не шутит, так ведь, да? — «Любовью шутит Сатана», Слав, не забывай. Пойдем уже, действительно поздно, я тебя провожу. ***        Снег крупными хлопьями падал на высокие сугробы, путался в волосах Машнова и застывал на пушистых ресницах историка. Он искрится в слабом свечении фонарей, оседая на плечах легкой шалью. — Ты любишь зиму? — спрашивает Слава, опуская руку в сугроб, замирая под фонарем.        Свет скупо рассеивался через мутные стеклышки, заключенные в резную оправу фонарика на длинном рельефном столбе. — Рождество люблю, даже не сам праздник, а атмосферу, которая царит перед ним. Чудо словно ждёт на каждой автобусной остановке, сторожит за поворотом и готовится наброситься на тебя с объятиями. Везде запах чая с мятой, мандаринов и булочек с корицей.        Мирон рассказывает мечтательно и воодушевленно, так, что в воздухе действительно раскрывается сладковатый аромат корицы, смешанный с горячим шоколадом и яблоками. Задумчиво продолжая идти вперёд, Фёдоров останавливается лишь когда слышит грохот падения. Слава был где-то в сугробе, что-то кряхтя и ругаясь. — Под ноги же смотреть надо, ну, — восклицает историк, подходя ближе и протягивая руку.        Слава за неё хватается, но подниматься и не собирается, лишь тянет на себя. Мирон теряет равновесие и падает прямо на Славу, упираясь о его плечи руками. — Машнов, — кажется, историк издал звук похожий на рычание. Конечно, дальше предполагается ещё гневная тирада, но её вовремя затыкают.        Слава целует по-особенному, но всегда иначе. Сейчас поцелуй настырный, немного грубый. Руки крепче сжимают ткань зимней куртки, притягивая ближе к себе и не давая оторваться.        Мирон начинает что-то мычать в мальчишеские губы, больно прикусывая кончик языка Славы, из-за чего тот отстраняется. — Тут же люди ходить могут, Машнов, — историк смотрит сердито, продолжая упираться руками в плечи. — Люди, понимаешь? Живые такие… — Это те самые, которым проще видеть, что мужчины держат в руках автоматы, нежели просто за руки? — Те самые, Машнов, те самые, — отвечает Фёдоров, поднимаясь на ноги, бормоча под нос что-то вроде: «достался же мне мальчик-пиздец, конечно». — Именно, тебе и достался, другие бы радовались, что такое сокровище отхватили, а вы, Мирон Янович, вечно всем недовольны. Вам бы графов подавай, — закатывая глаза, произнёс Слава, присаживаясь на край бордюра. — Мне и с беременной цаплей неплохо, вставай давай, заболеешь ещё. Я ж тебе даже апельсинов не принесу, если сляжешь, — фырчит историк, протягивая руку юноше. — Это ещё почему? Старческий артрит замучал, Мирон Янович? На наши пятые этажи подняться не сможете? — парень улыбается, хватаясь за руку и поднимаясь. Конечно, он и без неё бы это сделать смог, но коснуться лишний раз Фёдорова — уже маленький праздник. — Ты меня замучал, горе луковое, — улыбается Мирон, наблюдая, как снежинки, сверкавшие от слабого света фонаря, падают юноше на плечи. — И не такой уж я и старый, не-а, двадцать семь лет всего, а ты меня уже на пенсию списал.        Слава на пару мгновений задумывается, молча рассматривая темноту за силуэтом мужчины. — Но вообще, Мирон Янович, если я слягу, то будете мне по скайпу звонить, как Ванечке, утром и вечером. И показывать, что в Вашей скромной обители никакой симпатичной старшеклассницы не завелось. — А ты ревнуешь что ли, Машнов?        Видно, голос Славу все-таки выдал. Парень надеялся, что историк не заметит странных ноток на имени и перебора с язвительностью про старшеклассницу. Но, как в песне поётся, видно, не судьба. — Ещё чего. Будто я тебя кому-то отдавать собираюсь, чтобы ревновать, ну уж дудки, если потребуется, к себе привяжу…        Недовольное лицо Славы, со слегка обиженным выражением выглядит крайне мило. — Слава, Слава, бойкий, но ласковый, — Мирон улыбается, быстро прикасаясь губами к его щеке, а затем разворачивается, продолжая идти по направлению к дому Машнова.        Легкая улыбка на щеках историка заставляет юношу проглотить недовольство и кислое: «Мирон Янович, что же Вы творите! Тут же люди ходят!». Надеясь, что лёгкий румянец на щеках, не пойми откуда взявшийся, примут за последствия долгого пребывания на морозе, Машнов поспешил за преподавателем.