Что такое империя?

Глава XVIII        Если вы никогда не встречали рассвет, то вы потеряете слишком много. Небо медленно приобретает золотой оттенок где-то на горизонте, а затем солнечные лучи охватывают небосвод, словно ребенок пролил желтую краску. На голубой скатерти постепенно появляются рыжие разводы, их кто-то небрежно смешивает с жёлтым фоном и небо покрывается розовой плёнкой. Тоненькой, тут же потрескавшейся и пропускавшей светло-голубые краски.        Но бывают и другие рассветы. Они совсем не похожи на эти. Там нет волшебства разлитых красок. Они отягощают своей серостью и однообразностью, меняя картинки с ленью, медленно растягивая своё господство над небом.        Но вне зависимости какой сегодня день или как солнце поднимается над горизонтом, небо всегда одно. Этот же небосвод укрывал мир и сотни лет назад. Он наблюдал возвышение Римской Империи и её смерть, наслаждаясь каждым днем жизни. Это же небо видело то, как гасла античность, как человек потерял свое значение и пал перед богом в грехе, как сменялись эпохи. Небо пропитывалось верой людей, трескалось от услышанных молитв, омывалось кровью, пролитой на бесконечных войнах и омывало землю своими бесконечными потоками слёз.        Наверное, наличие именно такого независимого наблюдателя, вроде неба, заставляет Мирона каждое утро просыпаться таким же счастливым, старающимся не ломаться под грузом собственных мыслей и проблем.        В принципе, они абсолютно банальны. Для самого Фёдорова. Ваня является его лучшим другом долгое время, переживал вместе с ним самые худшие ситуации. Плечом к плечу они боролись со всеми ждущими за поворотом проблемами и невзгодами. И если Мирон, почувствовав в себе слабость, метнулся в другой город, то его друг всегда обладал самоуверенностью. И если сейчас та самая новая пассия, совсем не любовь всей жизни, а просто дурь? Пару раз язык чесался спросить: «Не зовут ли твою новую даму сердца Марьей Ивановной, а?». Но мозги и вера в лучшие подобные мысли отсеивали прочь, как самые глупые, но навязчивые идеи.        Холодная вода, льющаяся мощной струей из-под крана, больше напоминает амброзию, пусть и с легким привкусом ржавчины. Напившись, Мирон продолжает умываться, смывая последствия сна очередного кошмара. Иногда монстры во сне кажутся слишком реальными, притягивая на себя маски близких или даже родных людей. Часто приходилось в детстве искать ответ на вопрос, куда деваются наши души по пути к стране Морфея? И ведь они просто ходят в гости к другим душам. Так значит, что может на чудовищах во сне совсем не маски?        Историк терпеть не мог ощущение беспомощности и собственной никчемности хоть где-то. Он старался не допускать каких-то слабостей, ведь они, в конечном итоге, способны разрушить личность. Правда, был и иной исход — самая большая слабость становилась наибольшей силой.        Так происходит и со Славой. Когда в мыслях мелькает имя юноши, историк не сдерживается и улыбается, выключая воду. Тишина ванной кажется ему слишком громкой, а органы рвутся от желания прекратить это. Покрепче ухватившись за края холодной раковины, единственной опоры, Мирон прячет от зеркала взгляд.        Машнов был его якорем. Тот, за кой-стоило ухватиться и не отпускать. Странный мальчик с первой парты, которому по жизни досталось слишком много. И в нем было то, что тайно восхищало историка — Слава никогда не просил помощи.        И вот юноша становится той самой слабостью, становившейся самой большой силой. Мысли о прошлом совсем не тяготят, их просто нет. И когда парень рядом существует лишь он, иногда существует и Мирон, но словно в ином измерении. В месте, где не существует течения времени и границ, когда ты перетекаешь из одной формы в другую. Ты можешь быть чем угодно, но всегда остаешься собой.        Для Славы же всё имело несколько другие краски. Рядом с Мироном он чувствовал себя бледной тенью, но тенью, которой позволили быть так близко с божеством. Его собственным божеством, казавшимся идеальным во всех проявлениях. Наверное, от идеальности его начало бы подташнивать, но еще Машнову прошептали маленькую тайну на ушко — и Бог грешен. И это был тот самый случай, когда изъян украшал человека лучше, чем тысяча достоинств.        Его собственный грешный Бог, спасающий и воскрешающий. Слава и не догадывался какой властью обладает над несуществующим сердцем Фёдорова, что способен глупой улыбкой или неловким прикосновением отправить в нокаут. Так, что и нематериальное сердце вечного и бессмертного останавливается.        Дорога в школу с мыслями о Мироне — в два раза приятнее. Дорога на работу, когда у тебя сегодня нет уроков, но Слава все равно зайдет в начале учебного дня — совсем не плоха. Историк оказывается в кабинете уже после звонка на первый урок, тихо ругаясь себе под нос. Не успел он.        Тетрадки переносятся с учительского стола на первую парту среднего ряда, где никто никогда не сидел, кроме самого Мирона иногда, по какой-то странной причине. Школьники вообще первые парты не жаловали, хотя он и на последних частенько отбирал телефоны. Какая разница где они сидят? Всё равно заметно. Тетради проверяются долго и тщательнее, чем обычно. Некоторые приходится пересматривать по два, а то и три раза — мысли уносят куда-то, отвлекаешься и боишься пропустить ошибку. И вся процессия затягивается до звонка с третьего урока. — Мирон Янович, разрешите посидеть в Вашей компании? — спрашивает Слава, проходя в класс.        Он стоит перед Мироном со всей присущей ему самоуверенностью и легкой улыбкой. Значит, настроение отличное. Мирон улыбается в ответ, тут же откладывая тетрадь из последней стопки. — Лучше бы я был продавцом селёдки, а не медиевистом, Слав, и уж тем более не учителем. У меня тут Короля-солнце в девятнадцатый век засунули, ну и как с ними вообще работать, а? — простонал Фёдоров, утыкаясь носом в единственную раскрытую тетрадку с единственный пятеркой за сегодняшнюю проверку. — Ух, ты ж мое бедное солнышко, иди сюда, пожалею, — смеется юноша, дожидаясь, пока Мирон поднимется и тут же утягивая его в объятия. — Ну и пусть тусуется с этими неучами в своем девятнадцатом веке, а у нас всё настоящее есть… — А в каком там веке он правил, а, Слав? — Ну, э, в шестнадцатом? — тянет Машнов, под строгим взглядом историка, уже выбравшегося из объятий. — Слава, блин. Седьмой класс, вспоминай давай, а то не светит тебе ни с Королем-солнцем, ни с твоим же солнышком… — Да ладно тебе, брось, накажешь еще за то, что историю не всю помню, — Слава улыбается, заметив, что Мирон опять закатывает глаза. — Мирон Янович, о чем это Вы там надумали? Я имел в виду лучшие традиции старых русских школ — коленями на горох и розгами… хотя… — Ты просто невозможен, Машнов, не-воз-мо-жен, — тяжело вздыхает Мирон, осторожно целуя юношу. — Но чтоб выучил, понял? — Всех что ли? У них же этих Карлов… — Каких Карлов? Король-солнце был Людовиком, Машнов. Чего еще в истории ты не помнишь от слова «совсем»? — Ага, конечно, я сейчас все пробелы выложу, а ты будешь при каждой удобной возможности мне лекции читать, а не, например, рассказывать, как ты меня любишь. — А тебе до сих пор об этом рассказывать надо? Незаметно, не? — Совсем незаметно! Вот докажи, а.        Мирон улыбается, послушно тянется и целует Славу, получая ответ тут же. Машнов уже выучил эту дебильную привычку Фёдорова быстро отстраняться. Юноша тянет историка ближе за идеально отглаженный воротничок рубашки. Слишком белой, слишком чистой. — Мирон, я хотела с Вами поговорить… — Мама?        От неожиданности Мирон отлетает от Славы, натыкаясь на первую парту за своей спиной. Он ее чуть не роняет, но ловит, резко разворачиваясь и путаясь в собственных ногах. С секунду Марина, мать Славы, стоит, прижав ладонь к распахнутому от удивления рту, а затем разворачивается и торопливо покидает кабинет.        Слава стоит, всё еще словно сжимая в руке воротничок. Мирон вообще не понимает, в какой момент он забывает закрыть эту чертову дверь. Он пытается вдуплить, что произошло, и как только мысль доходит до сознания, историк срывается с места, пытаясь докричаться до матери Славы. — Марина! — конечно, это был тот самый момент, когда Машнову стоило называть по имени и отчеству, но она озвучивала его всего раз, а после просила обращаться без такого официального тона. Поэтому всё просто вылетело из головы.        Он догоняет её на лестнице, когда звонок уносит всех учеников по кабинетам. В толкучке ей не удобно куда-то уйти, поэтому Марина просто молча смотрит на мужчину, пытаясь понять, стоит ли перед ней тот же человек, что и в прихожей квартиры, вежливый и говорящий на французском или кто-то другой? Тот, кто целовал её сына несколько мгновений назад в своём кабинете.        Тишина сейчас оглушает куда сильнее, нежели утренняя тишина в ванной комнате. В горле Мирона пересохло, а сердце насовсем потерялось среди других органов, которые, как казалось, перемешались в чертову кашу. Фёдоров снова чувствует себя лишь учеником, а обладательница самой счастливой улыбкой стала обладательницей самых холодных глаз. — Марина Львовна, — протягивает историк. — Мирон Янович, нам нужно срочно поговорить.