Что такое империя?

Глава XIX — Поговорить? — переспрашивает Мирон и после короткого кивка продолжает. — Да, конечно, поговорить… в моем кабинете, если не возражаете… — Там же Слава… я не хочу говорить при нем. — У него сейчас химия, вряд ли он рискнёт опаздывать на уроки Шмуль…        Мирон проглатывает подступивший к горлу комок. Ему хочется провалиться под землю, словно его поймали за списыванием домашней работы в туалете. Фёдоров, правда, не списывал домашнее задание прямо в школе никогда, поэтому смутно представлял себе эмоции учеников, но почему-то был уверен, что в них рождаются похожие чувства. Ты вроде не делаешь ничего ужасного, но понимаешь, что другие могут оценить это иначе.        Фёдоров пытался различить эмоции Марины сквозь холодный взгляд и чуть подрагивающие губы, а остальное совершенно точно было плотно натянутой маской — высоко поднятая голова, идеальная осанка, торопливые, но длинные шаги, словно вышагивают по подиуму. А железный голос звучал словно переливающаяся вода из графина в графин, изредка натыкавшаяся стеклом, плававшим в нем, на стенки сосудов.        Мирону кажется, что в секунду у него начались проблемы с сердцем, — оно неприятно кололо в области груди, натыкаясь на рёбра и подрагивая, точно недобитая собака. Историк держится стойко, прокручивая в голове, что он может ответить. Да и о чем тут говорить? Совращение. Даже если его не засудят, то работы он лишится, да и зная причину, его никуда не возьмут. «Браво, Фёдоров, начал, блять, с чистого листа», — думал учитель, поднимаясь к своему кабинету.        Самое отвратительное, что скреблось на душе тысячей кошек, — он не жалел. Ни капельки. И повторил бы ещё пару раз. Главное, чтобы Машнова это никак не коснулось. Мирон был благодарен ему за каждый день в этой дыре. Конечно, внутри все медленно рушили более скверные чувства — разочарование, боль, кроткая ненависть к самому себе.        В кабинете душно. Видно, так кажется не только Мирону — окна распахнуты настежь, а это дело рук Славы. Марина Львовна парит к первой парте, как по воздуху. Она мягко ступает на паркет, стараясь, чтобы каблучки издавали минимум шума. Внутри неё гудел один вопрос — «как же так?». И гудел так, что другого ничего в голову не помещалось. — И давно у Вас интрижка с моим сыном?        Голос у неё без цвета и оттенков. Слова точные и резкие, словно о них можно порезаться. Озвучив вопрос, она тут же кусает губу. — У нас… с середины сентября. Месяца три, выходит, — спокойно отвечает тот.        Объяснять, что для него это не просто интрижка? Не поймёт. Не поверит. И реакция. Как же сейчас Мирона угнетало то, что он не умел читать мысли. Что она хочет сделать? Или что она может сделать? — И Славу вы в себя влюбили?        Слава бы опроверг такую точку зрения, скрестив руки на груди, недовольно бурча: « Никто меня в себя не влюблял и не очаровывал, я сам влюбился». Но ученика здесь нет, поэтому Мирон лишь уверенно кивает головой. Фёдоров никогда не прислушивается к излюбленным фразам Машнова. Например, «раз тонуть, то вместе». Нет, жертв всегда должно быть минимальное количество. Значит, Слава из этого моря должен всплыть и даже выйти сухим. Это довольно простая и понятная позиция. У парня впереди вся жизнь, у историка есть запасной вариант — сторчаться.        Внутри странное опустошение, а внутренний голос уже готов развить ненависть к себе до максимума. Мирон уверен, что его точно ждёт бессонная ночь в размышлениях, какого черта он, пытаясь улучшить свою жизнь, так крупно подставил ни в чем не виноватого юношу.        Если преподаватель готов продать душу богу или дьяволу за стакан ледяной воды из-под крана, чтобы убрать сухость во рту, то Марина готова проглотить лимон целиком, чтобы убрать привкус горечи. Перед глазами вновь и вновь сын, целующий своего педагога. Её провал в воспитании? Провал в воспитании Мирона Яновича? В любом случае провалы становятся крахом, грандиозным крушением её мнения о людях и мотивах их поступков.        Машнова не помнит для чего сюда пришла. Не помнит о чем хотела поговорить до увиденной сцены, что именно хочет сказать сейчас… Что она разочарована? Что ждала от историка другого? Что не могла и подумать, а сейчас поверить? Да кого это вообще интересует сейчас. — Я Вам должна вроде как, — она понимает, что Мирон сейчас начнёт этот факт отрицать, поэтому повышает тон, чтобы её не перебили. — Даже не спорьте, я Вам должна. Поэтому я не пойду никуда. Ни к директору, ни в полицию. Но Вы убираетесь из этого города навсегда и куда подальше. Откуда Вы? Питер же? Вот оттуда и не высовывайтесь. Вы должны оборвать все связи с моим сыном. Совсем все. Сделать так, чтоб Слава Вас ненавидел к тому моменту, как Вы уедете отсюда. И нет, я не жестокая. Просто первая любовь в нем потухнет, разбитое сердце ещё заживёт, все мы расстаёмся с теми, кто дорог. А вот…, а вот репутацию он свою не восстановит. Слава не выдержит перешёптываний, негатива от всех, когда вскроется что вы… ну того… вместе или как это вообще назвать… Он не сможет терпеть унижений и тыканья пальцами. Вы же понимаете правильно? Вы же тоже о нем заботитесь, да?        «Да» так и застывает на губах Мирона, понимая, что совсем не словами он должен сейчас это доказывать. Как же странно получается, жертв же действительно минимальное количество. Мирон сможет устроиться в любую школу Питера, уже точно избавившись от любых негативных моментов прошлого. Слава сможет поступить туда, куда захочет и быть кем хочет. И в жертвах-то всего два разбитых сердца? Главное, что оно прекрасно функционирует. Остальное время лечит.        На Мирона наплывает волна спокойной тревоги, разбиваясь о него, как о скалу. Что-то идёт не так, когда он замечает стеклянные глаза матери Славы и влажные нижние ресницы. Взгляд она уверенно прятала, смахивая пелену с глаз, а затем стойко поднимала голову. Слава такой же. Весь мир может давить на него, но он никогда не опустит свою голову. — Я сегодня же заберу свои документы из школы. Но… Вы не возражаете, если я поговорю со Славой завтра? И я точно уеду до следующего вторника, мне просто нужно сдать квартиру хозяйке и найти что-то в Питере. Где есть вакансии, где я смогу жить… — Я понимаю, конечно. Только как можно быстрее, чтобы не случилось новых конфузов… И да, только, не говорите Славе, что я просила так с ним обойтись, что Ваш переезд — моих рук дело. Я… я не хочу потерять сына. — Я не идиот. Я действительно желаю Вашему сыну лучшего, стараюсь заботиться о нем, я, правда… — Довольно… уже позаботились. А сейчас, Мирон Янович, позаботьтесь о себе.        Марина покидает кабинет и идёт домой, с самыми смешанными чувствами на душе — разочарование, отрицание, верой. И ей придётся улыбаться мужу, готовить Славе обед и не в коем случае не ругаться с подростком. И сделать так, чтобы никто и никогда даже не догадался об этой истории.        Завтра у Славы день рождения. Завтра ему восемнадцать, день, когда все должно быть замечательно. И Марина лишь крепче впивается ногтями в кожаную ручку своей сумки, понимая, что для Машнова этот день станет чем-то вроде прощания. Прощания с юношеством, с первой любовью, со всеми якорями его «детства».        Когда Слава приходит на нужный этаж, кабинет истории заперт. Мирона и матери нигде не наблюдается. Уроки уже закончены, досиживал он их на иголках. Внутри все дрожало и колыхалось. Чем это все обернётся Мирону? Какая именно из лекций его ждёт дома?        В Машнове жила маленькая розовая надежда, что дома его ждёт мама, Шизя и Мирон, пьющие чай с каким-нибудь огромным тортом. Маме же Мирон нравился, как учитель, почему он не может ей нравится в плане его предмета воздыхания? Почему на любовь должен влиять его биологический пол? Мир в одно мгновение кажется таким глупым, что хочется рассмеяться.        Слава разворачивается и идёт по лестнице вниз, чтобы выйти из школы и попасть наконец домой. Пусть в душе и теплится мечта о маловероятном, но и эта надежда даёт много сил.        Марина режет салат, когда Слава приходит домой. Сквозь скворчащие рыбы на сковородке, Машнов улавливает беседу. Значит, ТЕЛО не спит. — Валер, ну, правда, что случилось? Ты точно не ударился? — Отстань, сыну восемнадцать завтра…        Слава бьет себя по лбу. Точно, ему же восемнадцать уже завтра. День вылетает из памяти, хотя ждал он этого мгновения всю сознательную жизнь. Пройдя на кухню, он удивился не меньше, чем мать.        ТЕЛО, точнее, это уже было совсем не просто ТЕЛО. За рыбой внимательно следил отец, а в углу кухни стояло несколько рулонов обоев. Мать лишь удивленно резала салат, время от времени уточняя, точно ли он хорошо себя чувствует. Слава удивленным взглядом провожал каждое движение некогда пьяницы, от которого сейчас спиртным даже не пахло. Он был причёсан, умыт, приодет в какой-то костюм. Как будто его подменили. — Пап? — тянет Слава. Он был больше, чем удивлён. Видимых повреждений не было, поэтому вариант — « Мирон с ним «поговорил» » — отметается в считанные секунды.        Слава не верит, но рад. Рад буркнуть, что, мол, забыли, когда отец перед ним извинялся. «Но люди так ведь быстро не меняются» — думает Слава, но твёрдо решает, что шанс заслуживают все.        Машнов идёт погладить Шизика, проверить, не нужно ли сменить воду, но кота нигде не находит. Он трижды проверяет все углы, где любил прятаться котёнок, но их его не было. Слава его звал, тряс коробкой с сухим кормом и любыми игрушками. Но котёнок не отзывался. — Вы Шизьку моего не видели? — спрашивает парень, залетая на кухню.        Сердце разрывает от беспокойства и чувства неизбежного. Слава словно перерыл все внутри себя, а не квартиры. — Шизьку? — переспрашивает отец, переворачивая рыбешку на сковородке. — Ну, кота моего. Мелкий такой, вечно играл с пледом этим пушистым… — А, я его продал, — голос у папы самый спокойный, словно ничего и не случилось. — Сказали, что какая-то очень редкая порода, столько денег отвалили. — Слав, мы тебе другого кота купим, только не нервничай, — говорит Марина прежде, чем сын успевает среагировать. Она откладывает ножик, замечая выражение лица Славы. — Да какого другого? Какого хрена ты продал МОЕГО кота? Будь он хоть потомком кота Клеопатры, в первую очередь, это МОЙ кот и МОЙ друг, которому всегда было плевать кто я и сколько стою. Потому что на деле-то я ни черта и не стою, но он был всегда вместе со мной, понимаете? Вы… вы… да слов на вас нет!        Марина была не в курсе о продаже котёнка, и лишь отрицательно мотала головой. А Слава? Он остынет. И пока ему нужно просто проветриться. «А вот и первая потеря», — думала Машнова.        Машнов чувствовал себя маленьким мальчиком, за которого решали с кем дружить, а с кем не дружить. Он забрался на крышу одной из заброшек, отключив телефон, понимая, что сейчас хочет только побыть один. Слава чувствовал себя преданным. Но плохо ему было совсем не от этого горького чувства, разрывающего изнутри. Юноша просто чувствовал, каким преданным чувствовал себя котёнок.

***

— Фёдоров, блин, положи это пиво. Не пей его прямо перед экраном, мне так хочется, ты не представляешь, — бурчит Ваня из динамиков. Связь плохая, картинка выглядит не очень и рябит, но эффект присутствия поддерживался. — Если твоя пассия не разрешит нам выпить за мой приезд, то это уже будет предательством, мэн, — отвечает Мирон, чувствуя, как мягкие кошачьи лапки, забираются на плечо и катятся кубарем вниз, к коленям и ноутбуку. — Выпить за приезд? Разрешит. А вот топить твоё горе в алкоголе не разрешаю даже я, прости брат, но твоя печень мне дороже. И убери ты этого ебанутого кота от камеры. Я вижу не тебя, а его хвост.        Мирон послушно оттягивает животное к себе на колени, а затем поднимает и целует нос, специально разворачивая создание жопой к вэб-камере. — Видно, куда идёшь со своими недовольствами? Мой кот, что хочет, то и делает, он вообще у меня Императорской породы. — Как ты вообще у Славы его кота отжал, а, император? Он же так с ним носился, шо пиздец. И теперь ты у него не только себя отнимаешь, а ещё и это чудо лохматое. — Я просто сказал его отцу, что этот кот стоит кучу бабок, наплёл про его породу такой лапши, что сам не помню. Ну и выкупил. И вообще, мы со Славой идиоты, я отвёл его к ветеринару, кастрировать, чтоб в Питере мне ничего не загадил и переноску не попортил. Это, блять, кошка, Вань. Ты понимаешь насколько дундуки? И вообще, это мое напоминание о счастливом времени в этой дыре, новый якорь, чтоб не сторчаться. — Опять свою философию включил. Ты лучше скажи, откуда у учителя истории из Хабаровска деньги на кошку Императорской породы? И имя уже придумал? — Ну, я все-таки потратил немного из своего неприкосновенного запаса нечестно заработанных. И да, я помню, что говорил, что на грязных деньгах счастья и Империю не построишь, но хрен с этим, мне нужен был этот кот. Точнее кошка… Коха в общем мне нужна была. — Коха? А что, неплохо. Отличная компания нашему коту, Гриша будет рад. — Если твой облезлый баран к моей девочке подойдёт, я тебе наглядно продемонстрирую, как котов кастрируют. Я, блять, изучил. Чтоб Шизе точно ничего не угрожало. — А Коху не стерилизовал? — Она ж вроде не будет ничего метить. А котята — всегда прекрасно. К тому же, императорской породы. Ты мне лучше вот чего скажи, не поспрашиваешь в школах, где там историк нужен? И это, я первое время у тебя поживу, хорошо? — Хэй, а в твоей школе там историк не нужен, не? — спрашивает Ваня куда-то за кадром, а Мирон чуть не давится пивом. — Ты ебантяй, Вань? Подцепил старшеклассницу? — Старшеклассника, — поправляет юноша, возникший в кадре. На нем точно была Ванина футболка, Мирон мог поклясться. — Я Ваня. И нам нужен второй историк, а то один скоро повесится. Один на два здания носится, как угорелый. — Мы в пизде, — тянет Мирон, пряча лицо в руках, когда второй Ваня исчезает с экрана. — Нет, мы пока что в заднице, Миро, расслабься, моему есть восемнадцать. Случайно чуть меня на мопеде не сбил спьяну, а теперь ещё и кровь пьёт на каждодневной основе, паразит же, да? Причём с родителями он разругался, жил у друзей, так что ничего ужасного мне эта жизнь не сулит. Друга из ссылки возвращают, коту пассию нашёл, парень душка. — Восемнадцать… черт… у Славы же завтра день рождения. Я придурок… вообще ничего не купил. Блять, ещё завтра надо речь красивую высказать, как мне на него поебать, а мне на него не поебать, Вань, вообще не капельки. И че это такое будет? «Привет, держи цветочек и иди нахуй, дружочек»? — Блять, Ваня, аккуратнее, ебанный нахуй… Миро, я тебе завтра наберу, он щас кухню к хренам спалит, и я к тебе в Хабаровск перееду…        Ваня захлопывает ноутбук, Фёдоров поступает так же. Надо же ещё речь заучить, придумать, просмотреть возможные варианты поведения Славы. Собраться с духом это все сказать, забрать запасные ключи и вообще выжить как-то. Нужно будет ещё Ване скинуть данные своих билетов в Питер. Когда, во сколько, вагон, койка/место, а то мало ли помрет в поезде, паспорт вытащат, так хоть опознают.        Мирон улыбается собственным странным мыслям, уже чувствуя завтрашнюю боль. Гладит в миллионный раз Коху, прижимая её к себе. От кошки словно и пахнет Славой. И вообще, она копия Машнова — вроде ласковая и нежная, а с другой стороны и в драку с ковром первая. Или же Мирон уже кукухой едет на Славе. Или же… он уже давно на нем поехал.