Что такое империя?

Глава XX [как сказала девушка, чьему мнению я доверяю, Глава охХХуеть и не встать, блин, а не Глава XX]        Мирон тяжело дышит, поднимаясь по лестнице вверх, словно на личную казнь. Вроде бы от него никто не требует сейчас много — посмотреть в глаза, сказать пару фраз и уйти. Свалить из жизни Машновых так, будто его и не было.        Учитель всё чаще задумывается о разнице между «быть», «жить», «выживать» и «существовать». Если бы Фёдоров просто был, то ничего бы ужасного сейчас не происходило. Бытие — смиренное принятие пинков этой жизни. Ему было бы всё равно.        Существование — даже самое бренное, не лишено радостей. У историка это Коха. Кошка, атакующая пушистый ковёр и его ноги, но с радостью ложащаяся спать на груди мужчины, словно, его вновь во сне сжимают объятия.        Фёдоров сейчас был явно не рядом с собой, не в себе. Если в Славиных глазах будет больше горечи, чем Мирон готов вынести, то сердце историка не выдержит. Он это знает и без анализов, врачей, больниц. Машнов — аппарат искусственного дыхания, историк задыхается.        С каждым шагом желание исчезнуть становилось более сильным. Исчезнуть сейчас из этой школы, чтобы не исчезать из жизни Славы. Исчезнуть, чтобы не смотреть ни в одни из тридцати пар глаз, которые сидят сейчас в кабинете химии и думают, почему у них замена.        Мирон Янович всегда любил весь свой класс, всех оболтусов. Они могли бы ещё пообщаться, хоть сегодняшнее утро, но…нет. Он слышит их недовольные перешёптывания из-за неприкрытой двери.        Они шепчут что-то о его уходе, значит, Шмуль рассказала. Агата Владимировна позволяет им разговаривать, главное, не слишком громко. Она сидит грустной статуей, вновь и вновь глотая свои слова, которые пришлось услышать ученикам после звонка. «Мирон Янович больше не преподаёт в нашей школе. Он вынужден вернуться в Питер, причину не озвучивал. Просто уволился по собственному желанию». И тишина в классе держалась с минуту.        Слава сразу очутился на иголках. Лично у него сомнений не оставалось — это их отношения виноваты. Но уже радовало, что он уволился не по статье. Для чего вообще Мирон Янович уволился? И сейчас этот вопрос грыз головы всего проблемного одиннадцатого «В».        Мирон стучит костяшками по двери, а сухое дерево отдаётся слабым скрипом. На разрешение войти, он молча проходит в кабинет. В белой рубашечке с дебильным print-ом, которая в этот же миг стала бесить Машнова. Чёрные джинсы и кроссовки. На учителя он совсем не был похож. — Простите, — говорит историк, подходя ближе к Шмуль. — Я заберу Машнова на пару мгновений? Дело касается экзаменов.        Мирон не знает перед кем извиняется — перед Шмуль за прерванный урок? Перед классом за предательство? Перед Славой? Заранее, чтобы не разрушить что-нибудь лишнее.        Шмуль кивает, жестом разрешая Машнову встать и отправиться к двери, под приказное историка: «Подожди в моем кабинете». И Слава действительно исчезает с поля зрения.        Класс смотрит недоверчиво, но Мирон лишь улыбается, вставая перед всем классом. Они словно прощались с другом детства или ещё кем-то более важным в своей жизни. — Вы, ребятки, охрененные, простите, что я в школе вот так выражаюсь, вам, кстати, так нельзя. И даже не знаю, что сказать. Работать с вами было безумно круто, думаю, что буду думать о вас всю свою карьеру учителя. Тех, кто историю провалит, буду в кошмарах преследовать. И прощайте, ребят. Если будете в культурной столице, то сигнальте, обсудим вместе какую-нибудь историческую хуйню, — он улыбается, разворачиваясь и направляясь к двери.        Агата Владимировна окликает его в последний момент. Когда синие глаза застыли на аккуратных чертах её лица, женщина произнесла. — Вы были крутым педагогом, Мирон Янович, нам таких не хватало, — заявляет она, плюхаясь обратно на кресло.        Фёдоров кивает, вполголоса отвечая благодарностью. И его рука почти обхватывает ручку кабинета, как миниатюрная фигурка с рыжей копной волос врезается в него с объятиями. А дальше подтянулся и весь класс. Некоторые девушки ревели, сами не понимая от чего. Мирон тоже не понимал. Чувствовал, что Слава ждёт уже долговато, но садится перед плачущими на корточки, пытаясь развеселить.        Его бы кто развеселил и спас от этого разговора. Но он все-таки покидает кабинет, стремясь быстрее попасть в свой. Залетая в кабинет истории, мужчина захлопывает за своей спиной дверь, поворачивая в замочной скважине ключи. — Ты возвращаешься в Питер? — сразу задаёт возмущённый вопрос Слава. Он обижен. Ему больно. — Там то, что я не могу оставить, Слав, прости. То, о чем я не думал, когда валил в эту дырень. И мне предложили место в гимназии… — А я? А мы? Неужели я того не стою?        Мирон идёт словно на ощупь, касаясь кончиками пальцев парт, а затем Славиной руки. Машнов уже готов все простить, но руки резко одергивает, словно ток прошиб. — Ты стоишь, а вот мы нет. Пора ведь взрослеть, Слав, это всего лишь интрижка, она не имеет значения.        Легкое соприкосновение ладоней, а одергивает руку уже Слава. Чувствует себя уязвимым, виноватым, но понимающим. — Это все мать, да? — Нет. Она тебя любит. Сказала, что если я разобью твоё сердце понапрасну, то она меня убьёт, — вздохнул Мирон, отстраняясь. — Она заботится о тебе… — А о чем заботишься ты?        Слава перебивает. В нем больше злости. Ощущения несправедливости. Он повышает тон, давясь своей болью и обидой, чтобы задеть в ответ.        Мирон холодный. Во взгляде, поведении, даже дыхании. Везде, кажется, даже слышно, как хрустит лёгкая корочка льда. — О чем ты? — Фёдоров не понимает о чем речь. Такого поворота в планы его не входило. — О чем я? О чем я, Мирон? Тебя волнует прошлое. Тебя заботят причины падения Рима. Тебя заботит Людовик XIV, Мария Тюдор или причины Восточной… Тебя волнует только это ебучее прошлое. А в остальном? У нас же прекрасное настоящее, будущее… Я…        Слава не договаривает. Он просто подаётся вперёд, впиваясь в губы историка. И пока, от неожиданности, преподаватель никак не реагирует, Машнов прижимает его к стене. Целует, перехватывая тонкие запястья, прижимая чужие ладони к своему сердцу.        У Фёдорова сносит голову. Любые мысли вылетают из неё напрочь, а сил не хватает, чтобы задуматься хоть о чем-то другом. Хотя осознание приходит и намного быстрее, чем хотелось бы. Мирон идёт на сделку с совестью, но сейчас он бы и на сделку с дьяволом пошёл. Чувствуя под пальцами сбивчивое сердцебиение ученика, больше похожее на дрожащего от холода воробья, Мирон коротко целует в ответ, прежде, чем оттолкнуть. — Хватит, — произносит историк, а голосе не то мольба, не то приказ.        Мирон выскальзывает из хватки Славы, быстро отпирая дверь и пересекая порог. Почему-то пустынный коридор кажется спасательным кругом. — Оставь ключи от квартиры на охране, ладно?        Слава стоит оторопевший, пытающийся сообразить что-то. Его оттолкнули. Снова. Но перед этим ему ведь ответили. И что с этим делать? — И что с нами? — Нет никаких нас, Слав.        И Мирон уходит.        Чего Слава вообще хотел от него? Он был влюблён в прошлое, в свою работу, в историю и в империю. Слава терялся среди его «люблю», как совсем не великий. Какое будущее с человеком, который обручил себя с прошлым? Конечно, Фёдоров выбирает историю. Всегда выбирал. Машнов понимает, как громко разрушались империи. Какой разгром они наносили. Внутри него было нечто похожее. Мирон сказал, что империи — нечто большее, нежели держава под управлением императора. Слава ухмыльнулся. Даже такая неправильная и запретная любовь к историку стала для него империей. Разрушившейся Империей. — Так вот что такое Империя, — выдыхает тот, устало опускаясь на стул.

***

       Прежде, чем забрать ключи из каморки охранника, Фёдоров попрощался и с другими классами. Самыми любимыми, которые оставлять не хотелось совсем. И это общение помогало не думать о тех, кого он просто не мог позволить себе потерять, но уже сделал это.        Дома его ждала обворожительная компания — виски и кошка. А ещё час общения с Ваней по скайпу, правда, без упоминаний, что в планах лишь надраться в хлам.        Слава уходит с уроков, понимая, что до конца дня в этой школе находиться не сможет. Расхаживая по тёмным аллеям, где они впервые гуляли с Фёдоровым перед первым поцелуем, Машнов снова попадает в иной, свой мир. И ноги сами приносят его к обители зла. В подъезде все точно также, только входная дверь выглядит совсем чужой. Юноша робко стучит в дверь. «Ни капли в тебе гордости, Машнов», — думает парень.        Бутылка виски уже наполовину испита, а время неуклонно бежит к десяти. Торопливый стук выводит историка из погружения в свои мысли, и он, прихватив бутылку, двигается к двери. Заглянув в глазок, он лишь одними губами произносит: «Нет в тебе и капли жалости, Слава».        Он открывать не собирается. Юноша, явно, не собирается уходить. И они оба молчат, замерев по разные стороны старой двери. И не понятно, что больше преграда — молчание или стена?        Взрослые ни черта не смыслят. В этом Слава убеждается уже много раз. И ему немного страшно, что скоро, скорее всего, он тоже перестанет все это понимать. Понимать, что есть вещи поважнее статуса в обществе или денег. Есть что-то для себя.        Слава молчать не хочет. Он начинает свою речь, аккуратно разворачиваясь к двери спиной и сползая вниз, так, чтобы спина и затылок чувствовали обивку. На коврике холодно. На душе ещё холоднее. Он обнимает колени руками, чувствуя, как беспощадно ноет собственное сердце. — Я без понятия слышишь ты меня или нет. Но я снова у тебя на коврике перед входной дверью. И знаешь, мне почему-то даже отсюда уходить не хочется. Я словно недобитая собака, жду чего-то хорошего, либо, того, что ты меня окончательно убьешь. Я, наверное, редко это говорил…, но ты мне дорог. И я правда, того, ну, люблю тебя. Ты не представляешь, как нужен мне, правда. Я не знал, что так бывает, Мирон. И как же я тебе благодарен за то, что ты меня никогда не бросал, в любых проблемах был рядом. Это же было больше, чем учительская забота, верно? И я хочу быть с тобой каждый день, даже если ты этого и не хочешь. Просто, пожалуйста, открой сейчас эту чёртову дверь. Мы же можем вместе решить любую проблему. Я ведь уже не ребёнок, мне восемнадцать сегодня, а ты забыл. Всегда думал, что мы проведём этот день вместе, типа с самыми дебильными вкусами мороженого, делая выбор между продавцами селёдки и мороженого. Ты бы снова уснул на моем плече, потому что устаёшь на работе. Или бы просто лежал на ковре, заглядывая потолок, предлагая купить краску и нарисовать наше звездное небо, нашу вселенную. Мирон, я все это помню. И никогда не забуду, правда. Просто, если ты тоже не хочешь забывать, то… открой эту дверь, прошу. Я очень тебя прошу, открой эту чёртову дверь.        Мирон сидит за дверью во тьме коридора, давясь горьким виски, обжигающим горло. Ему нужен был Слава, но открыть дверь не позволяло щемящее чувство того, что уходить просто тяжело, вот и всё. Почему все всегда думают о горе брошенных, но не разделяют участи тех, кто покидает своих любимых. Ради их счастья.        Мирон сидит так ещё с минуту, наверное, даже меньше. Просто любая секунда кажется вечностью. Он открывает дверь, но на пролёте уже никого нет. Вернувшись в дом, заперевшись на все замки — на двери, на душе, на сердце — Мирон печально смотрит на остаток в бутылке с виски, а затем швыряет куда-то в стену, слыша звон стекла. Он подхватывает Коху на руки, ведя её на кухню. В комнате есть кое-что, что слишком напоминает о Славе — не подаренный мини-сюрприз на день рождения.        Слава ушёл довольно быстро. Раз дверь не открылась сразу, то он ведь и не нужен там. Может, Мирона вообще внутри не было? Торчит на свидании с какой-нибудь пассией. Уколы ревности к тому, что уже тебе не принадлежит — самые отвратительные.        Машнов заходит в квартиру, когда на телефон с неизвестного номера приходит сообщение.

Хэллоу, бой. Мне кажется, что сейчас один жидок своей правильностью испортит жизнь двум, вроде как, неплохим людям. Короче, Слав, есть план на миллион. Сейчас пришлю свой скайп, позвони, как удобно будет. Расскажу в деталях. И я не обещаю, что выгорит, но можно попробовать.