В твоей тени

Играть стало легче. Злость — отличное отрезвляющее чувство. С ним всё становится прозрачнее и понятнее. Всё, что нужно — это видеть противников, свою команду, кольцо и мяч. До безумия просто, если бы не одно «но». Стоило игре закончится, или тренировке подойти к концу, как в голову проникала зудящая мысль, которая гнобила его: Поверил. Надеялся. Открылся. Хотелось отмотать всё назад, и отступить первым. Почему ему должно быть больно, а ей нет? Почему он вышел из этой схватки проигравшим? У него было много слов, что он хотел высказать ей. Он бы устыдил её трусливое бегство, разорвал в клочья её альбомы, уничтожил взглядом. А вместо этого он каждый вечер оставался один на один с собой, придумывая, что бы сказал ей, если бы отважился на разговор. Жалкое зрелище. -А что я тебе говорил, Серый, — оставшись наедине, в номере гостиницы, Паулаускас позволил себе заговорить о том, что не обсуждал с другом после самого отъезда, — Поигралась и бросила. Продвинулась за твой счёт и дёру. Сейчас, наверное, всей Москве трепать станет про то, с кем была. Лицо Сергея становилось всё мрачнее, пальцы упрямо зарывались в волосы, как будто бы пытаясь оттянуть от себя все тягостные мысли. Литовец не мог не заметить понурость друга, который показывал своё состояние только здесь, в их маленьком номере: на площадке Белов отлично вживался в роль «самого результативного игрока», но от тренера не укрывались незначительные изменения в его поведении: десятый номер играл жёстче, чем раньше, применял силовые удары, и во всех его движениях была видна напряжённая ожесточённость. Но был ли смысл вмешиваться, пока эта озлобленность и невероятная собранность приносила команде по 30 очков за игру? -Выкинь ты её из головы, всё ведь как прежде, да, дружище? Есть баскетбол, есть мяч и ты, - Паулаускас как мог пытался перевести тему в более приятное для них обоих русло, подбадривая друга, — А больше ничего и не нужно. -А больше ничего и не нужно, — эхом повторил Белов, опуская глаза на свои руки, и тихо продолжил, — Почему она ушла, мне, может быть, и понятно, — Сергей даже в мыслях не называл имени девушки, употребляя только безжизненное «она», — Но это так на неё не похоже — проект она бы не бросила, ты и сам видел, как она им дорожила. -А тут и думать нечего, — Паулаускас был уже своего мнения о девушке, связывая с ней только самые плохие догадки, и считая, что его другу такой ход мысли может помочь, — Тебе меня с самого начала слушать нужно было. -О чём ты? –Белов был растерян и напряжён одновременно. -Не однофамильцы они, Серый, — Паулаускас тяжело вздохнул, откидываясь спиной на стену, — Я ещё тогда, в самом начале справки через знакомых навёл: Мария Андреевна Певная, уроженка города Москва и дочь того-самого-Певного. Журнал «Советское Фото» знаешь? — дождавшись утвердительного кивка, Паулаускас продолжил, — Так вот её отец — шеф-редактор в этом журнале, сам понимаешь, человек влиятельный. Надоело ей за нами по полю бегать, попросилась к папочке, он её и пристроил. Не удивлюсь, если и к нам в команду её папа пропихнул. Если Белов мог стать мрачнее, то он стал. Сгорбленная фигура и лоб, упирающийся в костяшки пальцев, удивительная работа мысли, складывающая детали паззла. Вот она приходит к ним в команду: маленькая, молодая девочка, — как ей могли доверить должность фотокорреспондента сборной? Почему эту роль отвели именно ей? И вдруг в голове раздались слова неизвестного чиновника: «Вы не сможете вечно прятаться за своим положением». Тогда он думал, что в этой ссоре она была жертвой, но что, если всё было наоборот? Что, если именно она использовала влияние отца, чтобы проложить себе успешную карьерную дорожку? -Прости, Серый, надо было тебе раньше рассказать, — заметив изменения в и без того паршивом настроении друга, Паулаускас почувствовал острый укол вины. Он действительно знал о девушке чуть больше, чем другие вот уже пару месяцев, но решил не говорить об этом Белову, а занять роль наблюдающего. И, видимо, зря. Тем временем в потоке сознания Сергея творилось настоящее безумие, сотканное из сомнений и обиды. Детали медленно, но верно всплывали в памяти. Их разговоры на кухне и то, как быстро она сменяла тему, стоило ему упомянуть её отца, который так часто бывал в разъездах. Чёрно-белые фотографии с её выпускного в университете, где одной рукой за плечо её обнимает статный немолодой мужчина в импортном пальто и кожаным портфелем. Импортные камеры, альбомы с работами зарубежных фотохудожников и, тогда он не придал этому значения, сборник всех выпусков «Советского Фото». Для фотографа казалось естественным иметь у себя дома все эти издания, но сейчас эти детали заиграли в новом свете. Может, вся эта её скромность была напускной? Может, когда она кричала на этого чиновника, она и была настоящей? Мысли роились в его голове как пчелиный рой, но поверить во всё это было сложнее, чем он думал. Как можно было внушить себе, что её взгляды были притворством, все разговоры ложью, а близость лишь уловкой? Он помнил их первый день на площадке, как этот маленький ураган влетел в зал, тут же получив мячом по щеке. Воображение подкидывало и другие образы: её воробьиные плечи сутулятся под взглядами других игроков, тонкие руки упорно носят за собой саквояж, девушка с энтузиазмом бегает по площадке, присаживаясь на корточки или вовсе ложась на паркет, в погоне за нужным ей ракурсом, её непослушные волосы, которые никогда не лежали в аккуратной причёске, их переглядки, вечные недосказанности, и, наконец, темноту её квартиры, маленькую кухню и такой неудобный диван. Это всё было её иллюзией, в которую он с радостью попал. Не всё встало на свои места: было много выбивающихся деталей — но Сергей был зол, и эта злость закрыла ему глаза. Все поступки девушки он теперь видел через заляпанную грязью плёнку, переворачивающую события предыдущих месяцев с ног на голову. Но что-то в нём протестовало против всего этого и упорно искало несоответствия. -Тогда почему она оставила значок и удостоверение? Отказаться от проекта было бы достаточно, — выныривая из своих мыслей, задал вопрос в пустоту Белов. Паулаускас пожал плечами, в стройную теорию литовца этот аспект никак не вписывался. Сергей тяжело поднялся и отмахиваясь от предостережений друга, вышел на улицу, вдыхая полные лёгкие свежего и такого зимнего воздуха. К хорошему нельзя привыкать, так кажется там говорилось? Сергей сжал и разжал кулаки, предстояло вернуться в пустую квартиру и на тренировки в компании самого себя. Он ещё раз тяжело вдохнул, выдохнув пар в звёздное небо. Холод вытеснил все мысли. Все, кроме одной. Они вернулись, и Москва встретила их первым снегом. Они шли на тренировки — было темно, уходили с тренировок — было темно. Один за другим проходили зимние месяцы. Сергей ушёл в себя, пытаясь концентрироваться на игре, но недосказанность и неуверенность в том, что он поступает правильно, не давала ему играть в полную силу. Выезд за выездом, игра за игрой, часы тренировок сменялись не менее изнурительными часами одиночества, отведёнными на сон. Одержимый идеей занять себя, Белов увеличил время личных отработок, оставляя время только на еду и короткий сон. Такой режим сделал его нервным и ещё более нелюдимым, что конечно же заметили и товарищи по команде, и тренер. Но попытки помочь предпринимал единственный близкий друг — Модестас. Паулаускас постоянно пытался вытащить Сергея на женские матчи по волейболу или банально затащить в бар. Однажды, уже в середине зимы он, отчаявшись, пошёл на форменное безумие: обманом привёл Белова на двойное свидание, где его ждала симпатичная блондинка, не строящая далеко идущих планов, но вполне готовая к краткосрочному развитию отношений. Модестасу казалось, что он сделал всё, что мог для друга и ждал, как минимум, благодарности. Но какое там! Посадив не совсем довольных девушек в такси, Белов отчитал Паулаускаса, как нашкодившего мальчишку, прямо там, на улице около кафе. После этого друзья пару дней не разговаривали, но позже сошлись во мнении, что больше в личные дела Белова литовец лезть не станет. И снова всё стало, как прежде. Им даже выделили нового фотокорреспондента. Анатолия Степановича, пожилого плотного мужчину с короткой седой бородой и роговыми очками на ушах. Его представили коллективу, и работа заскрипела. Новый фотокорреспондент снимал с одного или двух ракурсов, скрупулёзно просматривал плёнки и что-то говорил себе под нос. Он был безобидным, что не помешало Белову возненавидеть его всей душой. Его раздражало всё в этом мужчине: как он держал фотоаппарат, как наступал заходил на площадку, как медленно двигался, как смотрел на них и как снимал. Он злился, но не признавался себе в том, что причина его неприязни кроется в том, что он не мог перестать сравнивать этого грузного старика и бойкую хрупкую девушку, которая в последние августовские дни влетела в их зал. Гаранжин объявил перерыв, и команда дружно вышла из зала, чтобы принять холодный душ и пообедать. Сергей, не чувствуя усталости, продолжил тренировку, но уже через двадцать минут понял, что переоценил себя и тяжело упал на скамейку первого ряда. Вытянул ногу, проглаживая колено, которое в последнее время неустанно напоминало о себе. Погрузившись в свои мысли, он не сразу заметил, как его уединение закончилось. -Мне отдали плёнки вашего предыдущего корреспондента, — старичок подсел к Белову на скамейку, — Очень талантливая работа. Сергей коротко кивнул, но отвечать ничего не стал. Ему вообще хотелось избегать обсуждения этой темы с кем бы то ни было. Было и прошло, — так по нескольку раз в день напоминал себе Сергей, — Было и прошло. -Жалко девочку, конечно, — не унимался старик, протирая свои огромные очки уголком рубашки, — Загубили напрочь. -Она сама ушла, — слушать то, как её жалеют было просто невозможно. Послушать его — так она во всём выходила невинной жертвой, которую «подставили», «загубили» и «не дали таланту развиваться». Кто же ей не давал, спрашивается? Со стороны Белова всё выглядело так, что девушка сама бросила всё, отказавшись от проекта, от своего будущего и… от него. -Маша? — воскликнул мужчина, скомканным движением надевая на нос очки, делавшие его глаза аляповато большими, — Молодой человек, побойтесь бога! Я вёл эту студентку четыре года, курировал её выпускную работу и лично подписывал диплом. Она бы в жизни по доброй воле не отказалась от такого шанса. -Как видите, отказалась, — Белову было неприятно говорить с мужчиной, по его словам, выходило, что он ошибался и был несправедлив с ней, — И сейчас, наверняка, вовсю работает под опекой своего отца. -Вы только послушайте себя, — старичок вскочил, становясь немногим выше сидящего баскетболиста, во всей его фигуре выражалось нетерпение опровергнуть слова Белова, — Ваши слова, почтенный, так же несправедливы, как и мнение о Марии Андреевне. Из всего выходит, что вы ничегошеньки о ней не знаете. -Выходит, что не знаю, — огрызнулся Белов, пытаясь подняться, чтобы уйти и наконец закончить этот неприятный разговор. -Известно ли вам, что она в числе ещё шести фотографов всего Советского Союза была аккредитована для сотрудничества с агентством MAGNUM? Это вам не районная редакция Мурзилки, это международный уровень, молодой человек, и связями туда не пробиться. Для этого нужно иметь талант и невероятную работоспособность, одержимость фотографией, если позволите. Она со школы участвовала в конкурсах, институт с красным дипломом окончила, работала, сама снимки проявляла, издавалась… Вы это знали? -Нет, — глухо, глядя в пол, ответил Белов. -Известно ли вам, что она всю жизнь скрывала свои родственные отношения с Певным, чтобы самой пробить себе дорогу? — не унимался Анатолий Степанович, — Думаете, отец не пытался помочь дочери? Ещё как пытался: с преподавателями говорил, зазывал работать к себе в издательство, даже на кафедру приходил, хотел просить о заграничной стажировке для неё. Знаете, что было, когда Маша узнала? Я тогда, кажется, и поседел. Сцепились прямо там, в деканате. От поездки отказалась, на своём стояла намертво, грозилась отцу университет бросить, если тот её опекать не бросит. Оба — творческие личности, сами понимаете. Понятно, что и отец для дочери только хорошего хотел, так ведь спокойнее, когда дочка в родном издательстве, к тому же и задатки имеются. Не знаю, что они там решили, но больше я её отца в нашем университете не видел. Слышал только, что Маша сначала от него в общежитие съехала, а потом ей, как члену Союза Журналистов, квартиру дали. Но о том, чтобы она пользовалась именем своего отца или тем более прикрывалась им — увольте! Белов выжидающе смотрел на пожилого мужчину, неприятное ощущение собственной тяжестью ложилось на плечи. -В конце концов, известно ли вам, почему она ушла? -Нет, — серые глаза Сергей впились в печальное лицо Анатолия Степановича, который, выпустив пар, снова опустился на скамейку возле форварда. -А вот тут случилась крайне неприятная история, к сожалению, не редкая в наше время, — руки нетерпеливо теребили кожаный ремешок наручных часов, — Ещё осенью должна была выйти статья талантливой журналистки Лидии Ахметовой, может, слышали про такую? Лида узнала про несанкционированную свалку за городом, организованную с позволения местных руководителей. Жители близлежащего села писали жалобы, но их, как принято, возвращали назад. Лида решилась сделать про это репортаж, а Машу попросила сделать снимки, как старую подругу по университету. -Что дальше? -А дальше всё как всегда, — хмуро продолжал мужчина, — Репортаж они сделали: и снимки подготовили, и жалобы с местных жителей собрали, документацию подняли. В общем, всё качественно сделали. Но в печать такое пропустить просто не могли. Пытались угрожать, но что у Маши, что у Лиды характер, как говорят в нашей среде «с обострённым чувством справедливости». Машу по дирекциям потаскали, но в конце концов оставили, опасаясь поддержки со стороны её отца. А вот Лиде в этом плане повезло меньше, это я от неё самой знаю, пытался заступаться, но дело гиблое. Старик пустился было в рассуждения о системе и несправедливом умалчивании в журналистской среде, но Белов, как можно мягче, вернул Анатолия Степановича к теме их разговора. -О статье стало известно влиятельным лицам, и репортёра надлежало устранить. И если с Лидой вопрос был простым, то с Машей всё было сложнее. А как устранить девушку с такими связями? Машу поставили перед выбором: либо она сама уйдёт из журналистики, либо выгонят Лиду. Думаю, вы и сами понимаете, что было дальше. Сергей запустил руки в волосы, закрывая глаза, представляя себя на месте Маши. Он пришёл в ужас, осознавая, как ошибался на её счёт. -Материал, конечно, так и не выпустили, да и чёрт с ним. Формально, никаких нарушений со стороны Маши не было и удостоверение можно легко вернуть, но вот только она и слышать ни о чём не хочет. -Вы говорили с ней? -Если это можно так назвать, — сказал фотограф и тут же пристально посмотрел в глаза Белову, — Если бы вам запретили играть в баскетбол, выгнали из сборной или не допустили до участия в олимпиаде, вы бы как себя чувствовали? -Никак, — выдохнул Белов, как будто бы тяжесть всех ошибок вмиг обрушилась на него. -Вот и она никак, — продолжал Анатолий Степанович, — О том, чтобы обращаться к отцу и слышать не хочет. От помощи открещивается, из дома не выходит, кажется, даже больше не снимает… Белов так резко встал, что голова закружилась. До него наконец дошло, как сильно он ошибался и то, какую ошибку допустил. Как можно было быть таким дураком эти месяцы? Как можно было поверить всем предположениям Паулаускаса? Хотя нет, литовец здесь не при чём. Он просто говорил, что думал. А вот Сергей слепо принимал все его слова на веру. Новый образ почти вытеснил в нём тот, что жил в сердце, бережно скрытый их общими воспоминаниями. Нужно было что-то делать. Прямо сейчас. Бежать к ней. Видеть её. Говорить с ней. Объяснить, что был неправ, что не понимал, что и почему она сделала. Признать, в конце концов, что её молчаливый уход больно ударил по его мужскому самолюбию и гордости. Нужно было что-то делать. И он побежал. Не обращая внимания на окликнувшего его Анатолия Степановича. Не замечая вошедшего в зал тренера, готового возобновить тренировку. Забежал в раздевалку, бегло переоделся, не отвечая на недоумённые взгляды товарищей по команде и настороженные вопросы Модестаса. Схватил сумку и выбежал их Дворца Спорта. Снег хлопьями ложился на Москву, надевая на фонари причудливые шапки, укрывая собой скамейки, тротуары и проспекты. Всё замерло, покоряясь сонной зимней неге. И только он бежал по знакомому маршруту к её дому, гонимый острым желанием немедленно видеть её.