В твоей тени

Андрей Яковлевич Певный. Издатель и главный редактор журнала «Советское Фото», на страницы которого попадали только лучшие. То, что одобрял он, тут же становилось классикой. То, что он отвергал, теряло всякую надежду быть когда-либо опубликованным. С этим человеком считались редакторы всех передовых и влиятельных изданий, к нему прислушивались на заседаниях Союза Журналистов СССР, он имел связи в высших эшелонах администрации и вызывал трепет у рядовых сотрудников редакции. Таких, как он ещё называли «выездными». Его уважали и боялись в равной степени. И именно в его гостиной сейчас находился Сергей Белов. Мужчины гипнотизировали друг друга взглядом: и если Белов чувствовал себя максимально неуютно, то Певного, казалось, вовсе и не смущало установившееся молчание. В нём угадывался человек, привыкший управлять разговором и держать ситуацию под контролем. И всё же Андрей Яковлевич начал разговор первым, беспокоясь о том, что запутанная ситуация, которую пытался объяснить ему Белов, стоя в дверях, каким-то образом касалась его дочери. -Вы знакомы с Машей? — складывая ногу на ногу и поправляя очки, осведомился мужчина, — Прошу прощения за настойчивость, но как её отец, мне бы хотелось знать, кем вы ей приходитесь. -Я всего лишь доброжелатель, — после усиленной работы мысли выдавил из себя Сергей, про себя чертыхаясь оттого, как глупо это прозвучало. -Ну что ж, доброжелатель, рассказывайте суть дела, — Певный закурил, предварительно предложив сигарету собеседнику. Удивившись отказу, мужчина затянулся, выпуская тугую струю дыма в потолок. Вечер перестал быть обыденным. Сергей пытался рассказывать всё по порядку, по пути выстраивая хронологию событий. По удивлённому лицу мужчины и количеству бычков в пепельнице выходило, что дочь не посвящала отца в подробности своей жизни. Растерянный мужчина больше не казался хозяином положения: на протяжении всего разговора он нервно курил, изредка задавая короткие вопросы о том, как именно выглядел тот чиновник, называл ли он своё имя, как давно Маша написала отказ, и кто его принял. По всему выходило, что Маша не подпускала отца на пушечный выстрел к своей жизни, и потому для него новости о том, что дочь лишилась работы, стала неприятным и шокирующим сюрпризом. Хотя в разговоре Певный держал марку, и старался казаться непоколебимым. -Чего-то подобного я и ожидал, — после того, как Сергей закончил свой рассказ событиями настоящего времени, Андрей Яковлевич ещё раз глубоко затянулся, озвучивая мысли вслух, — Она всегда была слишком гордой, чтобы просить помощи у меня. Всегда боялась того, что подумают и скажут о ней другие. Всего добивалась сама… Вот и добилась. -Она заступалась за подругу, — аккуратно попытался вставить Сергей, но был тут же перебит. -Никому не нужно было отстранение этой несчастной журналистки. Формальный повод, совершенно формальный. Уверяю вас, что за подобное даже у нас членство никто не отбирает, — запуская ладонь в волосы, объяснял мужчина, — Максимум, что им обеим светило, это выговор от редколлегии и всё. -Но, — в голове Белова смешались все мысли, — ведь их могли исключить из Союза Журналистов СССР… -Так им сказали, да. Чтобы исключить из Союза Журналистов необходимо решение специальной коллегии, где большинством голосов будет вынесен вердикт. Но это долгий и сложный процесс, который на моей памяти и вовсе ни разу не проводился. И уж точно коллегию бы не собрали, чтобы обсудить пустяковую провинность двух начинающих журналистов. Никак в ум не возьму, как Маша могла повестись на такую глупую провокацию? -То есть их не могли исключить? -Исключить нельзя. Зато добровольно отказаться можно. Они поймали её, сыграв на доверчивости и добропорядочности. Им было доподлинно известно, что Маша не тот человек, который станет поднимать шум или обращаться ко мне. И я практически уверен, что вся эта акция направлена не против них — кому в конце концов сдались две девчушки — а против меня и моей репутации. Оба замолчали, собирая разбросанные мысли воедино. Ещё одну сигарету и две чашки крепкого кофе спустя, отец Маши встряхнул кудрявой головой: -В любом случае, кажется, моей дочери повезло, что у неё есть такой доброжелатель, — мужчина хитрым изучающим взглядом прошёлся по лицу Сергея, который тут же напрягся, занервничав не хуже, чем перед первой игрой, — Спасибо, что приглядываете за ней. -Надеюсь, — Белов закашлялся, прочищая горло, — Что вы сможете изменить ситуацию. Ваша дочь на самом деле очень талантлива. И Маше очень нужна эта работа, правда, она… Она часть нашей команды. -Конечно, — Андрей Яковлевич поднялся, провожая своего полуночного гостя к выходу, и улыбнулся неожиданной похвале его дочери, — Я уверен, что смогу помочь. И пусть дело на самом деле пустяковое, но оно всё же займёт некоторое время. К тому же, кажется, пора навестить эту упрямицу, как считаете? Мужчины пожали друг другу руки, и Сергей выдохнул, теперь уже не сомневаясь, что всё сделал правильно. На следующий день Белов вернулся к тренировкам, избегая оставаться наедине с Модестасом, который упорно искал встречи, чтобы переговорить с глазу на глаз. Он видел, что то-то произошло и обижался, что друг не посвящает его в свои тайны. Удивительно, но Гаранжин ничего не сказал по поводу самовольного ухода с тренировки, за что обычного игрока неминуемо ожидало бы серьёзное наказание. Тренер думал, что Белов и сам в состоянии наказать себя за провинность, подразумевая, что десятый номер жалеет о срыве тренировки. Но десятый номер и не думал жалеть. Белов занимался эти несколько дней, находясь в самом приподнятом состоянии: движения его были легки и пружинисты, он шутил и по-доброму подкалывал товарищей по команде, полуулыбка не сходила с его лица. Он знал, что ещё слишком рано, но тем не менее не мог сдержаться, то и дело поглядывая на дверь. Ему казалось, что вот-вот и появится Маша: протиснется в дверь со своим несуразно большим саквояжем, шаркнет грубыми туфлями фирмы МосквоШвей, улыбнётся, тут же пряча улыбку в пол, бросит быстрый взгляд и пружинистым шагом пойдёт в сторону трибун. Но дни шли, а Маша всё не появлялась. Сергей снова чувствовал себя окрылённым. То нежное чувство заботы и влюблённости, которое он прятал в себе за показательным равнодушием, с новой силой расцвело в душе. Как будто бы все взгляды, касания и поцелуи, не растраченные за эти месяцы нуждались в том, чтобы их приняли. Он не знал наверняка, но надеялся, что чувство его взаимно, и это вызывало широкую улыбку, которая ни с того ни с его появлялась на его лице посреди тренировочной игры. К сожалению, Белов понимал, что признания от неё ждать ещё долго. Но пока Маша хотела находиться рядом, и этого казалось достаточным. И всё-таки. Всё-таки, будь она сейчас здесь, что бы он сделал? Подошёл ли к ней на глазах у всей команды? Поцеловал бы? Так, как хотел этого уже два месяца. Прижал бы к себе или остался стоять на поле, давая ей шанс сделать всё самой. А что, если бы именно она подошла к нему, перед всей командой, встала бы на цыпочки, притягивая его лицо к себе, обхватив ладонями высокие скулы? Позволил бы он ей?.. Сергей очнулся от сумасшедших иллюзий, услышав резкий звук тренерского свистка. Но он и так знал ответ: «Да». И Белов уже готовился ещё к нескольким дням томительного ожидания, как вдруг грянул гром среди ясного неба. Через пару дней выяснилось, что привычный ход тренировок изменится: они внезапно улетали в Грузию, на свадьбу к кому-то из родственников Коркии. О том, что улетать собирается сам Коркия, команда знала давно, но по-партизански молчала. Но решение Гаранжина стало удивлением для всех. Больше всех был расстроен Белов, который ожидал возвращения Маши со дня на день, и по всему выходило, что встреча их вновь и неизбежно откладывалась. Но не полететь он не мог, и поэтому утром вся команда села в самолёт, отправляясь в солнечные горы.

Только тот, кто никогда не видел гор, может говорить, что их не любит.

Вся команда, с восхищением смотрела на открывающиеся красоты природы, пока Коркия договаривался с местными о такси до его дома, который находился ещё дальше в горах. Прилетали самолёты сюда не часто: из ближайшего города, куда регулярно, раз в день, летали пассажирские рейсы, их перевезли на так называемом «кукурузнике», что заставило многих баскетболистов изрядно понервничать. Но оно того явно стоило. Возвышающаяся над долиной гора, тени облаков перетекающие с одной стороны ущелья на другую, плоские полоски слегка серых туч, разрезающие гору надвое. И воздух, воздух. В нём чувствовалась весна: свежая, лёгкая, неуловимо прекрасная. Может ли кто-нибудь описать этот неповторимый весенний запах? Свадьбу гуляли два дня. Семья Миши удивительно легко приняла к себе не одного баскетболиста, а сразу всю команду. Не зря о гостеприимности Грузинов ходили легенды по всему Советскому Союзу. Столы тянулись от самого дома по двору, в центре было отведено место для танцев и тостов, о которых легенды шли уже по всему миру. Первый день прошёл, словно его и не было. Гостей, только что прилетевших из Москвы, тут же усадили за стол, налив каждому по приветственному стакану чачи. Все, как один посмотрели на тренера, который смотрел так, что ни капли в рот не лезло. Исключение сделали только для Коркии, который, под завистливые взгляды товарищей залпом осушил бараний рог и опрометью бросился в круг, где под ритмичную музыку начиналось веселье. После того, как и самому Гаранжину пришлось из уважения и соблюдения приличий выпить из протянутого хозяином дома рога, спортсмены, один за другим, начали осторожно и потихоньку прикладываться к своим рюмкам. Веселье вскружило голову всем, и даже Белов с Паулаускасом о чём-то громко говорили и смеялись. -Ну что, Серый, — уже изрядно заговариваясь, спрашивал Модестас, — В следующий раз на твоей свадьбе гулять будем? -А что, Модя, — раскраснелся Белов, отпуская свою тревожность на все четыре, — Вот выиграем золото и погуляем! Под дружный свист и улюлюканье гостей, баскетболисты один за другим входили в круг, заплетающимися ногами пытаясь успевать за нарастающим ритмом. То ли это был весенний чарующий воздух, то ли терпкая грузинская чача, но ночь всем им показалась сказочной. Но они не знали, что волшебство чачи пропадает с рассветом, и даже одна рюмка может стать причиной адской головной боли. А как известно, то, что грузин называет рюмкой, англичане называют пинтой. На утро, после тяжелейшего раннего подъёма, Гаранжин гнал своих спортсменов на тренировку. На них нельзя было взглянуть без смеха или сострадания. Но два часа пробежки на голодный желудок по в предрассветной тишине и отрезвляющей прохладе долины делали своё дело. Они бежали в гору, за которой вот-вот должно было появиться солнце. Бежать оставалось всего-ничего, каких-то два километра, но баскетболисты, остро ощущая последствия вчерашнего веселья, бежали медленнее и тяжелее обычного. Ваня Едешко остановился, заставляя товарищей по команде оббегать себя, перевёл дыхание и сделал несколько движений вперёд, намереваясь догнать остальных игроков, как вдруг замер. Кто-то шёл к ним, по дороге, ведущей с горы. Силуэт казался совсем тёмным и был почти неразличим из-за поднимающегося сзади солнца, и Ваня, сложив руки козырьком, вглядывался вперёд, щуря глаза на свет. -Маша! Это же наша Маша, — прокричал он и, тут же забывая всякую усталость, бросился вперёд. Команда остановилась, все оглядывались на отставшего Едешко. Но скоро те поняли, что он кричал, и их взгляды устремились в направлении рассвета туда, куда упорно указывал Ваня. Все, как один, сложили руки козырьком, неотрывно смотря вперёд. Все, кроме Белова. Он и по силуэту понял, кто именно шёл к ним с горы. Маленькая фигурка и неизменный гигантский саквояж, упругая походка и кудри, которые девушка оставила в распоряжение ветру. Он не понял, кто побежал первым, просто воздух вдруг ударил в лицо, и земля ушла из-под ног. Он не заметил, как во всю улыбался, зато видел, как лучезарно улыбалась она, не видел ни гор, ни неба, зато видел то-что-он-знал-она-когда-нибудь-скажет-ему в тёмных глазах, и всё ушло на задний план, когда она распахнула перед ним руки. Маша смеялась, уткнувшись носом ему в шею, когда её маленькое тело оторвалось от земли. Крепкие руки обнимали за талию, пока небо и горы кружились вокруг. Она что-то шептала ему, смеясь, и кажется, он даже отвечал, но всё это было так далеко и так неважно. Главное, она здесь, и они наконец-то вместе, вокруг них весна и горы — и разве ещё что-нибудь нужно? Наконец, Сергей поставил девушку на землю, и их взгляды встретились. Они хотели что-то сказать друг другу, но остальная команда догнала Белова, обступая и его, и девушку плотным кольцом. Сергея оттеснили другие баскетболисты, крепко обнимая и хлопая по плечу, со всех сторон посыпались вопросы. -Ты к нам в гости или как? — ближе всех раздался весёлый голос Гаранжина. -Или как, — утвердительно кивнула девушка, смотря прямо на Белова. -А как ты добралась? — на передовую вышел Коркия. -Так же, как и вы, — спокойно отвечала Маша, — А в такси сказала, что еду на свадьбу. А больше вопросов мне и не задавали.   Команда дружно засмеялась, а Коркия ещё долго хвалился тем, что все в округе знают, где и как гуляли их свадьбу. Вопрос за вопросом, история за историей, а солнце уже поднялось из-за горы. -Ну что, хлопцы, на перерыв? — спросил у команды тренер. -Зачем на перерыв? — недоумённо спросила Маша, — Вы видели утренний свет? Такое нельзя упускать, никак нельзя! Я специально к вам шла, чтобы с утра поснимать. -Слышали? — обрадовался Гаранжин, оборачиваясь к команде, которая была уже не так рада видеть Машу, — Пока не снимем — никакого перерыва. Раз-два, девочки, раз-два! Один вид тренировки сменялся другим, Маша с новым воодушевлением снимала, чувствуя непередаваемый прилив сил и эмоций. Таких пейзажей ей ещё не приходилось видеть: крутое ущелье, в конце которого возвышалась могучая гора, вершина которой была открыта, как на ладони. Ослепительно голубое весеннее небо, зеленеющая свежая трава и упоительный воздух. Маша с удвоенной энергией бегала среди спортсменов, возвращалась к саквояжу, чтобы сменить камеру или взять новую плёнку, её она не жалела, стараясь сделать как можно больше кадров. То ложилась прямо на траву, то забиралась повыше на склон холма — как ей всего этого не хватало. Снимки получались отличные, и она это знала, от чего настроение становилось ещё лучше. Прощаясь в аэропорту с папой, куда он сам привёз её, она была не уверена, что поступает правильно. Конечно, она была несказанно рада тому, что отец смог ей помочь, объяснив, что всё произошедшее несправедливая и мерзкая провокация. Но даже садясь в самолёт, сжимая в руке драгоценный значок и удостоверение журналиста, она не была уверена, что поступает правильно. Но стоило ей ощутить сильные руки, сжимающие талию, и вновь услышать звук затвора камеры, как все сомнения вылетели у неё из головы. Она хотела подойти к Сергею и извиниться за то, что вела себя по-детски, капризничала и отказывалась от единственного правильного решения. Но в перерывы вокруг неё тут же собирались баскетболисты, наперебой рассказывая смешные истории, произошедшие с ними за эти месяцы. И она была действительно рада их компании и счастлива слышать все эти рассказы, но так невыносимо хотелось подойти именно к нему. День пролетел незаметно быстро, гости собирались за столами, чтобы продолжить праздновать свадьбу. Маша зашла в дом, чтобы сложить в комнату камеру, которую она выносила, чтобы сфотографировать счастливых жениха и невесту, и всю их семью. Девушка задумчиво шла по коридору второго этажа, утомлённая бешеным темпом сегодняшнего дня, но неожиданно боковая дверь открылась, и сильная рука потянула её за собой вглубь комнаты. -Серёжа, что ты… — девушка не успела договорить, как почувствовала горячий поцелуй на своих губах. Между ними всё ещё была камера, висевшая у девушки на шее, и только она стала причиной, чтобы разорвать этот поцелуй. -Я ждал тебя, — в полутьме комнаты сказал Сергей, смотря на девушку сверху-вниз. -Я заметила, — краснея, усмехнулась она. -Не сейчас, — тут же поправился баскетболист, — То есть и сейчас, конечно, тоже, но я ждал всё это время. И… и я рад, что ты наконец вернулась. Маша сняла с шеи фотокамеру, аккуратно складывая её на тумбочку, первой делая шаг в объятия мужчины. -Просто у меня есть очень упрямый доброжелатель, — лукаво улыбнувшись сказала девушка, — Ты случайно его не знаешь? -Могу только догадываться, — завороженный их нелепой игрой и близостью, полушептал Белов. -Очень жаль, — наигранно огорчилась Маша, — Я хотела поблагодарить его за помощь. Сергей понял её слова по-своему, и всё сошлось в одно мгновение: он наклонился, она встала на цыпочки. Они целовались сначала нежно и осторожно, как будто бы пробуя друг друга на вкус после долгой разлуки, которая каждому далась нелегко. Потом Маша обхватила его шею руками, сокращая расстояние между ними до минимума, и оба чувствовали, как сильно истосковались друг по другу. Постепенно поцелуи стали глубже, и в комнате как будто бы стало жарче. Тонкие пальчики прошлись по сильным рукам, проглаживая упругую ткань мышц, спускаясь и поднимаясь по напряжённому прессу и груди. Губы спускались ниже, целуя скулы, линию подбородка, шею и ключицы, то, что девушка могла достать, не вставая на носочки. Белов наконец-то позволил себе то, о чём мечтал все эти месяцы. Одна его рука зарылась в кудрявые волосы, а вторая блуждала по спине Маши, которая послушно его движениям изгибалась, становясь ещё и ещё ближе, практически вжимаясь в его тело своим. -Серый, ты представляешь, Гаранжин сегодня стоит намертво: не разрешает никому пить, сказал всем баиньки и отправил по комнатам, — резко открыв дверь, в комнату вошёл литовец. У всех троих случилось острое чувство дежа-вю. То ли это совпадение, то ли у Модестаса был необыкновенный дар входить в самый неподходящий момент. Маша стыдливо отпрянула и даже попыталась выйти, но Белов удержал её на месте, сцепляя их ладони. -Это ещё что? — отходя от первого шока пробасил на весь коридор Паулаускас. -А это, Модя, значит, что «баиньки» ты будешь в другом месте, — уверенным голосом ответил Белов, на время отпуская руку Маши, подталкивая товарища к выходу и закрывая дверь за ним на щеколду. Оставшись стоять изваянием посередь коридора, ошарашенный такой наглостью литовец не мог сначала и слова вымолвить. Но смех, доносящийся из комнаты, вернул ему дар речи, которым Паулаускас не преминул воспользоваться. Он долго подбирал слова, но не смог найти эквивалента своему гневу на русском языке, а потому матерился на литовском. Смех за дверью прекратился, и несложно было догадаться, чем именно там занимались. Недовольный Модестас ещё несколько раз ругнулся, сопровождая отборным литовским матом свою пламенную речь о настоящих товарищах, важности здорового сна для спортсмена и вселенской несправедливости. Под насмешливое «Модя, брысь!» прозвучавшее из-за закрытой двери, Паулаускас, гневно раздувая ноздри, пошёл проситься на ночлег к Ване Едешко и Саше Белову.