Шип в бутоне

      Усталость переполняла каждую клеточку тела, несмотря на то, что он только что принял холодный душ из мокрого снега. Эллиас поднял воротник, устало отряхиваясь.       Он мечтал о теплой воде, глотке чая и Чисэ под боком. Но вместо этого, едва переступив порог дома, получил стакан ледяной воды, выплеснутой в лицо. По ощущениям. Тяжелый холодный взгляд Гарлы, застывшей посреди прихожей со сложенными на груди руками колол череп.       Гарлана была рассержена.       Фейри не отличалась особой сдержанностью, как и любой представитель ее расы. Но при Эллиасе обычно старалась вести себя поспокойней. Такой же он видел ее впервые.       Чародей напрягся.       — Что с Чисэ? — настороженно спросил он. Усталость не отпускала, но Эллиас был готов забыть о ней, лишь только представил, что могло случиться с ученицей за время его отсутствия.       Фейри молча сверлила его взглядом. Он видел, как под тонкой кожей ходят желваки, как фейри сдерживает гнев, и вместе с этим чувствовал, как холод обвивает его икры, поднимаясь выше, заползает под ребра. Как сердце пропускает удар, оледеневая.       — Что с Чисэ? — Эллиас уже был готов применить на подруге одно из своих любимейших заклинаний. В его голосе отчетливо прорезались нотки рычания.       Девушка демонстративно повернулась к Эллиасу спиной и направившись к лестнице, ведущей на второй этаж, махнула рукой, мол: не отставай. Эллиас повиновался. Послушно, выверяя каждый шаг, словно робот, он двинулся за Гарлой. Вся ее фигура, ее походка, ее рваные жесты выдавали раздражение и злость.       С каждым шагом по ступеням чародей успокаивался. Он ощущал Чисэ. Она была жива, а это все, что волновало его, но…       Вот и знакомый коридор, вот дверь. И никакого желания открывать ее напополам с безумным желанием вынести ее, чтобы побыстрее узнать в чем дело, чтобы никогда не узнавать, что случилось и верить в лучшее.       Чтобы…       Тонкая белая рука с полупрозрачной кожей, сквозь которую были видны пульсирующие вены, потянулась к ручке двери. Повернула ее. Дыхание оборвалось. Дверь с тихим скрипом открылась, пропуская в темное помещение слабую струйку света.       Сделать шаг вперед было нелегко. Туфлю словно залили свинцом. Но Эллиас оторвал ногу от ковра и ступил за порог.       Чисэ спала, разметавшись по постели. Огненные волосы потускнели, словно потухли, и свалялись. Челка прилипла к потному лбу, с которого съехал компресс. Клочок горячей ткани сполз на щеку. Эллиас отлепил ткань от лица бледного дрожащего призрака ученицы, свернувшегося на кровати вокруг одеяла.       Он обмакнул ткань в настойку, оставленную на столе Гарланой, выкрутил, положил на лоб Чисэ, расправил.       Девочка вздрогнула, когда ткань обожгла холодом лоб. По ее коже пробежали мурашки.       В дверном проеме показалась фейри. Она постояла на пороге, и беззвучно ушла.       Темнота наполнялась звуком мерного дыхания Чисэ, тусклыми бликами, стрелявшим по окнам время от времени — и было даже все равно от чего. Запах ночных цветов за приоткрытым окном, раздражающий ноздри, вперемешку с режущим запахом лекарств и настоек. Шелест крыльев каких-то неугомонных насекомых.       Весь этот коктейль сдабривал усталость. Духота и дурнота овладевали мышцами. Смесь запахов и звуков раскатами отдавалась в затылок и виски, череп нестерпимо начало ломить.       Эйнсворта стало клонить в сон над постелью больной, и он поспешил удалиться, чтобы не доставлять неудобства ученице.       Ванная-кухня-гостиная. Полотенце-чай-кресло. Остаток вечера пролетел в полусне, словно на ускоренной перемотке. Чародей никак не мог сфокусироваться на деталях, он автоматически откручивал кран с водой, автоматически наливал чай мимо чашки и на автопилоте добрел до спасительного кресла. Где и отключился.       Темнота под веками и шум в ушах — все, что снилось Эйнсворту сегодня.       Дремота все никак не хотела выпускать чародея из своих объятий. Он чувствовал себя еще хуже, чем когда ложился спать. Спину ломило, во рту прочно обосновался привкус жженой тряпки, а голова напоминала улей, где гудел рой разъяренных пчел.       Эллиас потянулся, ноги зацепились за край ковра, и едва не навернулся, попытавшись подняться. Он все-таки превозмог себя и вытянулся в полный рост. Осталось дойти до кухни и выпить хотя бы воды, что ли. А в идеале — чаю с лимоном. Но сейчас сойдет и вода.       Ему так и не удалось вчера допросить фейри, из-за чего он чувствовал досаду и раздражение на самого себя. Поутрам фейри обычно готовила незамысловатый завтрак и зелья, временами путая ингредиенты, смешивая одно с другим, из-за чего Эллиас настороженно относился к блюдам, приготовленным Гарлой. И настоятельно рекомендовал завести помощницу, от чего та только отмахивалась. Днем и ближе к вечеру фейри пропадала в огороде и на лугах. Возможно, она посещала светские заведения вроде Пира, но точно Эллиас знал одно — до полуночи искать ее в доме бесполезно, если на попечение фейри не оставлено особо тяжелых больных. Вероятно, пока он ни прибыл, Гарла не покидала дом, хлопоча у постели Чисэ. По крайней мере он в это свято верил. И теперь фейри наверняка наверстывала упущенное с серпом и силиконовыми резинками для стебельков.       Как и ожидалось, на кухне никого не было. Эллиас отыскал надщербленную чашку в серванте и набрал воды из крана. Колодезная вода, струящаяся по трубам домов, подобных этому, была пресной и холодной, но с последним глотком ротовую полость обволокла сладость. И чаю не надо. Вторым пунктом в списке мест обязательных к посещению было окно. Чародей одернул занавеску.       — Еще немного магии, и я превращусь в Чисэ, — прокомментировал он изящный пейзаж в вечерних тонах, пойманный в оконную раму.       Часы, проявившиеся сквозь стену, показывали ровно девять вечера. Спать, что не удивительно, не хотелось, хоть Эллиас и чувствовал себя надщербленным, как эта чашка. Он повертел сосуд в руках, наблюдая как капельки воды бегают по дну, и отставил чашку на стол.       Чародей не знал, сколько точно времени он проспал, но был уверен, что не больше одного дня, и питал надежду, что с его ученицей за это время ничего не случилось. Усталость никак не хотела покидать тело, но Эллиас буквально взлетел по лестнице, переступая по две ступеньки. Он оставил пыльный плащ на ручке кресла и сейчас был похож больше на растерянного первокурсника, забывшего, из какого кабинета вышел, и мечущегося по коридорам в надежде на подсказку судьбы или пендель преподавателя, чем на огромную черную птицу, что люди кличут на беду.       Изменений в состоянии Чисэ не было. Только материя на лбу из куска полотна превратилась в платок с золотой окантовкой по краям. Да и зелье в миске явно было свежее.       Эллиасу порой приходилось быть свидетелем не самых счастливых картин из жизни смертных. Странствуя с Линделлом, он частенько наблюдал сцены, приводившие и его учителя в трепет. Он не понимал людей. Ему казалось забавным, когда они облепляли подобно тле постель больного, плача и заламывая руки. Эти хрупкие и немощные перед лицом смерти существа будили в нем только аппетит и интерес, и больше ничего. Бывали и иные картины. Порой, выпроводив Линделла — на горе для обремененного надеждой и на счастье для его кошелька честного лекаря — человек, один-единственный, запирался в комнате с больным, и говорил, говорил с почти бездыханным телом так, словно больной мог его слышать. В такие моменты Эллиасу хотелось отвернуться и не смотреть, но он только с любопытством склонял голову-тень на бок. Тень, свисающая из угла комнаты вместо образов, впитывала в себя захлебывающиеся всхлипами улыбки и рассказы из чужой жизни. Они говорили о сущей ерунде: у соседки расцвели чернобривцы, завтра я принесу тебе букет, — словно это завтра гарантировано настанет. Для обоих.       Иногда Линделл возвращался в такие дома — через несколько часов или дней, и снова колдовал над больным без магии. Эллиас только один раз поинтересовался, что это за ритуал, но Линделл так и не смог понятно для демона объяснить это, пробормотав что-то про силу человеческой надежды и любви. И слов.       Эллиас понимал как это — варить суп для товарища, пока тот лежит без сознания. Стирать бинты, готовить зелья.       Он не понимал сплетенья горячих дрожащих пальцев с холодными и безжизненными. Пустых слов и черных платков.       Линделл отлично умеет все объяснять. Но он не потрудился вложить в череп Эллиаса знания о скорби. И, конечно, не всегда возвращался к постелям больных, чей дух не смогли вернуть даже воззвания жен, детей, любовниц или друзей.       За воспоминаниями чародей не заметил, что за окнами совсем стемнело. Он просто словно очнулся ото сна, в миг забыв, о чем думал минуту назад. В голове еще вертелось несколько обрывочных образов, но их быстро вытеснила мысль о насущном: нужно расспросить Гарлу о том, что же случилось с Чисэ. Без магии не обошлось — это было очевидно. Но конкретика не повредит. Фейри, скорее всего, уже вернулась с «пастбища». Следует разыскать ее.       В надежде на то, что Гарла будет поразговорчивей, чародей покинул комнату ученицы.