Шип в бутоне

       Из сна его выдернула боль. Не резкая и жгучая, а почти томная, зреющая уже давно, и вот сейчас просто достигшая своего апогея.        Чародей наклонил голову вправо, чувствуя, как тянет шею, оторвал ладонь от пола, поднимая руку — медленно, как позволяли мурашки, пробегающие от лопатки к фаланге среднего пальца. Эллиас неосторожно резко выбросил вторую руку вперед, пытаясь впотьмах нащупать кольцо на безымянном пальце, и успокоился только почувствовав холод металла кожей.        Была глупая* ночь, только светлые стены отражали свет, льющийся из незашторенного окна. Луна щедро проливала молоко на землю, покачивая крутыми, полными бедрами. У нее впереди была целая смена. Неспеша распрямлялся чародей. Кости ломило. Ну еще бы — уснуть, прижавшись к ребрам перилл было не лучшей идеей. Наверняка вся спина теперь исполосована. Наклон влево, наклон право, оборот — вот и размялся. Мышцы постепенно расслаблялись, а глаза привыкали к темноте. В холодном свете рогатая тень казалась просто огромной, она ложилась угловатыми мазками на пол, пугая своего обладателя. Даже мороз прошел по коже. Нечасто Эллиас отваживался заглядывать в самую сущность.        Ночной лес был прекрасен и поглощал зловещее предчувствие, скрадывая резкие тона; он всегда был переполнен звуками, и грохот собственного сердца не бил набатом в ушах. Запахи цветов стремились переплестись с собственным запахом тела, заглушая все остальные.        Холодный и пустой коридор бил в нос запахом известки и мертвой древесины, нагоняя тревогу. А шум крови, казалось, резонировал со стенами. Было холодно.        Библиотека таила опасность утонуть в мягком кресле и теплом свете, в хорошей истории, что так любят смертные или в знаниях, вытекающих чернильными каплями из-под корешка.        Коридор был жилой, в которой пульсировала острая темнота, лунный свет врезался ощущением тревоги в ее полотно.        Чародей тряхнул головой. Нервы ни к черту. А ведь раньше он считал, что это особенность людского поведения. С кем поведешься...Да.        А может все дело в том, что людям есть кого терять? Даже если и себя. А с ним такое впервые. Вспомнилась такая же бессонная ночь на кухне Гэр. Мысли о Линделле и (не)спасенных им людях. Чернобривцах, перевязанных желтым кружевом. Рыданиях. Они рыдали совершенно одинаково – те, кого спасли и те, кого не спасли. Только первые от смеха, а вторые от горя. Он так и не научился по звуку различать, с какими новостями сегодня придет учитель. Казалось, он не переживал, когда ему не удавалось. И только усталые глаза Линделла выдавали его. Но Эллиас не умел читать взгляды. Тогда — не умел.        Чародей всегда выглядел усталым после борьбы с чужой смертью. И усталость сползала лоскутами с его лица только на следующий день, а то и через несколько дней. Но его глаза всегда блестели — либо тускло от сдерживаемых слез, либо весело «сегодня удалось спасти еще одну жизнь». Бесполезную, но вкусную жизнь.        Последняя мысль отозвалась страхом.        Эллиас сжал одну руку другой, пуская волны боли по локтю. Так дело не пойдет. Люди гадкие и ядовитые. И нечего думать, чтобы ими травиться.        Чисэ совсем не ядовитая, если дело не касается Джозефа. И очень вкусная. Волна жара захлестнула мужчину. Когда он осознал, о чем подумал. Хотя все же не до конца. Потому что, когда Эллиас Эйнсворт все же вспомнил, при каких обстоятельствах сказал эту фразу, сердце сделало кульбит и застряло комом в горле.        Неужели он подумал о своей ученице в таком ключе. Хотя (тут чародей с облегчением мысленно улыбнулся), это намного лучше, чем если бы Чисэ волновала его в плане вечернего перекуса. Интересно, ей никогда не было страшно по ночам, зная, что рядом бродит рогатый монстр?        Эллиас, ощущая смутное беспокойство, подошел вплотную к двери в спальню ученицы, и с глухим стуком прижался лбом к дереву. Услышала или нет — не имеет значения. Из-за двери не доносилось ни звука. Промелькнула мысль зайти, проверить, все ли хорошо. Поправить одеяло на худой конец. Увидеть ее: спокойную, с незаметным сейчас здоровым румянцем. С растрепанными волосами. Провести рукой по щеке. Спуститься ниже. Стянуть это чертово одеяло и...        Мужчина зло зарычал. Нельзя, о боги! О чем ты только что подумал, бесстыжая морда! Но воспоминания о вздохах, о тепле и тесноте, о скользящей влаге накатывали, не желая поддаваться голосу разума. Тело обладало собственной памятью. Ему один раз понадобилось прочувствовать во всей полноте красок удовольствие, чтобы жаждать его воспроизвести. Кожа горела, словно кипятком облили.        Уйти или войти? Мужчина разрывался между двумя одинаково сильными желаниями. Но одна мысль расставила все по местам, заставила сделать окончательный выбор. «А как же Чисэ?»        В прошлый раз ей было, несомненно, хорошо. И даже лучше. Человеческое дитя совершенно не умеет притворяться, да она бы и не подумала. Но, если для Эллиаса происходящее было открытием: приятной неожиданностью, то Чисэ явно знала отчего так любят этот процесс люди. Он был почти обыденностью для тех, из чьего мира волшебник ее забрал.        И она вовсе не стремилась познать «что такое хорошо» на практике. Значит, не стоит вынуждать ее.        Ладонь Эйнсворта легла на шероховатую поверхность двери. Он поколебался еще немного. И отступил на шаг, отворачиваясь. Руки в карманах. Пора принять холодный душ. Потом выпить чаю и лечь — наконец-то лечь! — спать.        Но планам не было суждено сбыться. Как только под подошвой скрипнула половица, и первая ступенька приготовилась принять на себя привычный вес тела демона, в этот скрип влился еще один звук. Чародей обернулся.        — Чисэ?        Она была прекрасна в белом подвенечном платье. За ней шлейфом тянулся лоскут света, пятная кожу.        — Эллиас? Я... — рыжая головка, покрытая кляксами теней, опустилась, девушка переминалась с ноги на ногу. Было видно, что она встала давно. — Ты ведь спал здесь, но я решила тебя не будить, а сейчас услышала, как ты ходишь...        — Да.        — Уже поздно. — Она обернулась в комнату, словно могла увидеть сейчас часы. — Ты устал. Не хочешь лечь?        Не слышится ли в тонком голосе надежды?        — Я как раз собирался.        — Я хотела...        — Да? — тут же отозвался Эллиас на заминку.        — Ты не хочешь побыть со мной? — выпалила на одном дыхании девушка.        Внутри что-то оборвалось, но Эллиас ответил спокойно и легко:        — Почему бы и нет? — он едва не хлопнул себя по лбу. Ничего страшного ведь не произойдет? Они ведь и раньше иногда оставались вместе на ночь. А сейчас имеют на это все права. Главное — думать о хорошем. И ... о черт ... не смотреть вниз. Темно, как темно, ничего не видно. И кто придумал эту ночь? Эллиас нервно сглотнул.        Чисэ повернулась к нему спиной. И замерла на пороге. Напросвет к окну. Ночная рубашка, которую чародей принял за платье, превратилась в прозрачный туман, а вот очертания (уже) женского тела напротив — выделялись чернотой из-под материи.        — Ты идешь? — тихо спросила Чисэ. Она и думать боялась о том, что может произойти дальше. Какая разница, в конце концов, в любом случае она не сможет больше поднять глаз на своего мужа. Только если он откажет, то бессмертие ей больше не понадобится. Девушка вздохнула, ныряя под одеяло. Она боялась посмотреть на дверь и не увидеть мужской силуэт. Тепло и мягкость постели дарили уверенность. В родной комнате Чисэ чувствовала себя защищенной. Словно происходящее сейчас — обыденность.        Пружины скрипнули. Матрац прогнулся под тяжестью еще одного тела.        Чародей не спешил ложиться.        — Чисэ? — он дождался короткого «да?». — Как ты думаешь, нам стоит теперь каждый раз ложиться вместе?        — Как хочешь, — задумчиво отозвался кокон, в который превратилась Чисэ.        — А ты?        — Я... — она замялась, не зная, как ответить, — ведь сама предложила тебе прийти. Думаю, мы имеем на это право. Почти законное.        — Почти?        — Саймон, конечно, хорошо...Я имею в виду — венчание. Но формально мы до сих пор не супруги. Наверно.        — И все же в метрической книге ты теперь значишься как миссис Эйнсворт. — Усмехнулся Эллиас. Пока дражайшая супруга не кажет носика из-под одеяла, опасаться за ясность ума не приходится. Даже почти отпустило.        — Чисэ Эйнсворт...        — Звучит ничуть не хуже, чем Хатори.        Как странно. Пустая болтовня ни о чем? Люди и правда находят в этом удовольствие.