Шип в бутоне

      После того, как Чисэ приняла ванну, то есть искупалась в озере, вода в котором, к слову, имела странный изумрудный оттенок и пахла грушами, силки выставила из юрты Эллиаса и завладела вниманием Чисэ целиком и полностью.       Пока девушка наслаждалась прохладой воды, Серебряная Госпожа успела убрать розгардияж и разложила на постели паутинку ткани. Она сердито замахала руками на Чисэ, намеревавшуюся потрогать дивную ткань, и жестом попросила ее повернуться лицом к постели, а к ней, силки, — спиной. Рядом с платьем, а именно им и оказалась эфемерная серпянка*, лежали коротенькие перчатки из схожей материи и нечто, напоминавшее капли росы на паутинке. В свете газовой лампы наряд тускло мерцал, словно ручейная вода. Силки потянула за край ткани и принялась колдовать над Чисэ. Зеркала в юрте не предусматривалось, потому девушка только догадывалась по движениям рук, что происходит.       Она сама натянула перчатки. А вот роса неожиданно оказалась диадемой.       С восхищенным видом силки не нужно было и зеркала. Отражение в ее округлившихся глазах говорило Чисэ о том, что она прекрасна. Вот так просто — без сомнений и гордыни: прекрасна. Фея всплеснула руками и умильно вздохнула, тоненько так, протяжно. В уголках глаз показалось две росинки-слезы. Ну точно дочь родную замуж выдает. Чисэ и сама замерла в каком-то оцепенении. Суета дня сменилась леностью сумерек. Они приглушили все звуки и тона, и звенели той без магии волшебной тишиной, когда замирает ветер, замолкают птицы и стихают шаги.       В двери показался Рут.       — Чисэ. Пора.       Он окинул ее беглым взглядом и поднял два больших пальца.       Темнота скользила между пальцев лентами шелка. Рут отодвинул перед невестой полотно, служащее дверью, и она сделала шаг вперед. Земля плыла под ногами, словно паркетный пол во время вальса. Издалека слышался приглушенный гомон голосов. Десять метров, двадцать...она не знала, сколько, но это расстояние казалось непреодолимым в свете факелов, в мерцании воздушных фонариков, в тихом шепотке пикси за спиной.       Голова кружилась от запаха маттиолы.       Чисэ сделала шаг. Аккуратная ножка в белом бархатном сабо, вышитом жар-птицами серебряными нитями, утонула в густой зелени. Кожу укололо прохладой — уже выпала роса. Девушка несмело оглянулась на шатер. Силки и Рут стояли плечом к плечу, глядя ей вслед. Силки помахала ей, мол: иди-иди, мы за тобой; и неосознанно положила голову на плечо парня. Но он и не возражал. Чисэ широко улыбнулась, думая о том, не придется ли Линделлу в скором времени принимать гостей на новую свадьбу.       Девушка отвернулась от них.       Голоса становились все ближе и громче, а шаги все легче. Чисэ знала, что вот-вот выйдет на обозначенную поляну. Она остановилась в нерешительности, скрытая массивными стволами. То тут, то там вспыхивали огни факелов, освещая отблесками тьму листвы и заставляя ветви отбрасывать причудливые тени. Чисэ вздрогнула, краем глаза уловив странный холодный блеск. Она повернулась и застыла, вглядываясь в смутное отражение. Огромный лист, в два человеческих роста, склонился под собственной тяжестью, вывернувшись гладкой сочной частью. Но даже не его размеры заставили ее замереть. Капли росы, покрывающие лист, постепенно собрались в одну огромную вертикальную гладь, затянув листок амальгамой. Самое чистое, звонкое стекло, какое она только видела. Из гладкого омута на нее с восторженным испугом смотрела прекрасная незнакомка. Она тонула во мраке, темнее ночи слепца. Ни стволов деревьев, ни отблесков факела не было видно в той тьме, только она сама светилась в отражении тусклым жемчужным светом. Алые волосы искрились каплями хрусталя. Роса словно истекала кровью; такие чистые, прозрачные капли делали волосы неестественно яркими, словно кто-то выкрутил контрастность на максимум.       Роса стекала на обнаженные плечи тончайшим кружевом-паутинкой, мелкие бусины из паутины, теперь в этом не было ни малейших сомнений, плотной мириадой собрались на груди и обтекали, обтекали, обтекали…сливаясь в невесомую, но плотную ткань, распадающуюся в подоле на неровные лепестки. Казалось, что девушка просто истекает холодным пламенем. Она закрыла ладонями личико, совершенно не ощущая натяжения ткани на предплечьях (а ведь рукава довольно плотно облегали худощавые руки), восторженно всматриваясь в переплетения мрака и света. И где только фея взяла такую красоту?       Малиновка вцепилась в тень сука и испугано вспорхнула крылышками, когда густой шатер веток бесшумно раскрылся, пропуская светловолосую голову.       — Пойдем, пропажа. Жених заждался.       Чисэ кивнула, не отрываясь от отражения. Оцепенение прошло. Пора было показаться честному народу. Она набрала в грудь побольше воздуха, и сделала шаг. Мимолетное сожаление огнем резануло скулы: под венец положено идти под руку с отцом, пока он не передаст чадо в надежные руки суженого. Ступня коснулась песка. Под каблуком хрустнула высохшая на солнце хвоя. Малиновка открыла глаза.       _______________________________________________________________________________              И стукнулась грудью о стекло любопытных взглядов. Кто-то с шумом уронил кубок. По толпе, а это была именно толпа, прокатился шумок: это и есть Слэ Беге? Любимое дитя? Та самая невеста? Проклятая, особенная, дарованная, купленная… Но стоило Чисэ сделать шаг, как все они смолкли. От тени сбоку отделилась фигура мужчины, покрытая рябью. Эллиас казался сейчас самым реальным и материальным объектом во вселенной. Таким…обычным. В простом черном костюме-тройке он резко выделялся на фоне пестрых гостей. Взгляд выцепил Титанию. Королева фей преспокойно рассматривала невесту с покровительственной улыбкой. А вот Оберону не терпелось поскорее заключить Чисэ в обьятия и увести в круг — танцевать до первых петухов. Которые не запоют на этой свадьбе. Он нетерпеливо дергал розовый подол жены, то и дело дотягиваясь ей до ушка — поделиться впечатлениями о присутствующих, и до нельзя был похож на надоедливую громадную муху. Одежда Титании — не то повседневное платье, если полоски ткани, прикрывающие самое мерзнущее, можно было так назвать, а насыщено-золотого оттенка с розовым покрывалом, несмотря на яркую расцветку, сливалось с темнотой. И казалось, что фея тает в воздухе. На Оберона она, видимо, не без уговоров натянула золотой камзол — и ладно.       Линделл зачитывал какой-то, видимо, поздравительный текст с длиннющего свертка бумаги; конец пергамента растворялся в воздухе совсем не так, как платье королевы, он и правда бесследно исчезал. Чародей оглянулся на парочку, стоящую за спиной, и бумага растаяла в темноте, не коснувшись земли. А девушка поняла, что прослушала его речь. Линделл улыбнулся той мягкой улыбкой, которая могла освещать только его лицо, и оповестил всех собравшихся о том, что пора приступать к угощению.       Под аккомпанемент тихого «наконец-то» и неодобрительный взгляд Титании, гости уселись по местам и тут же начали наполнять кубки. Чисэ проследовала за мужем во главу стола. Для молодых поставили широкую золоченную лаву с мягкими сидениями, в которых невеста буквально утопала. Не успела она погрузиться в красный бархат, как подняли первый тост и пришлось поспешно вскакивать, расправлять подол, нервно улыбаться. Принять из рук Эллиаса кубок — до краев полный пряного меда крепче водки, слаще поцелуя, как благоговейно пропела Титания. Выпить пойло, ощущая, как за каждым глотком шлейфом тянутся любопытные взгляды собравшихся. И поцеловать своего наконец-то-мужа.       Голова кружилась, пол плыл под ногами. И только рука Эйнсворта не давала невесте позорно рухнуть на ослон, махнув на прощание юбкой. Она не помнила, как и куда поцеловала его. Наверно, измазала все лицо в липком напитке. Потом бы извиниться. Хотя, может, он забудет? Хоровод пьяных мыслей в голове.       Линделл, кажется, хотел дать ей ключевой воды, но Титания категорично заявила, что мед любви нельзя ничем запивать. А Чисэ поняла, что ей решительно все равно пьяная она или нет. Свет моргнул и погас. И снилось ей удивленный череп Эллиаса.       Гул постепенно заполнял черепную коробку изнутри.       — Буди-буди давай, самое интересное пропустит!..       — Но она… — голос Эллиаса выдергивает из сладкой полудремы. Совсем не болит голова. А должна болеть.       Чисэ на пробу открывает один глаз, потом другой. Мир не кружится и глаза не режет. А сама она спит, положив голову на руку чародея.       — Кто и что пропустит? — язык не слушается. Слова, как карамель, вязнут во рту.       — Сейчас салют будет, — Эллиас на месте, а обладателей противных голосов не видно.       — Ого.       Девушка встает, потирая затылок ладонью. Потом спохватывается и быстро проверяет на месте ли диадема. Все в порядке.       Эйнсворт уже стоит рядом. Со спины подкрадывается Линделл. А небо расцветает огнем.       Мощные толчки крыльев сгущают воздух. Клубы пламени врываются в воздух и распадаются искрами, лентами, звездами. Горизонт пронзает зарница, и на фоне посветлевшего на миг неба виднеется огромный крылатый силуэт. Чисэ запоздало понимает: он не один. Десяток драконов выстраивает свои мощные тела в замысловатые фигуры, чтобы затмить звезды, порвав полотно ночи.       Это такое простое, но такое завораживающее зрелище. Невеста отрывается на миг от темного купола небес и оглядывается. То тут, то там застыли с поднятыми вверх лицами самые разные существа. Но отвлекаться на них совершенно не хочется. Хочется впитывать глазами небо, чувствовать, как в кровь врывается пламя из зубастой пасти. Чувствовать тепло того, кто стоит рядом.       Все заканчивается внезапно. И Чисэ требуется время, чтобы осознать, что она уже несколько минут любуется одинокими точками звезд.       «Когда на небе зажигается звезда…» Голос далеким рокотом накатывает на воспоминание и приходится тряхнуть головой пару раз, чтобы его прогнать. «Помню, мама, конечно помню».