Дело о бывшем авроре

You can talk your fears away, There is something that you just won’t say And the silence is broken, But the words are unspoken Hypnogaja - Unspoken

Что-то было не так. Тина заметила это еще в коридоре: когда у человека все действительно в порядке, ему не нужно так много времени, чтобы открыть хорошо знакомую дверь. И он не проверяет помещение на наличие посторонних. Не идет по коридору собственной квартиры так, будто из-за любого угла может выскочить привидение. Грейвс ни лицом, ни голосом не выдавал волнения, но его обычные небрежность и снисходительность исчезли, и эта перемена бросалась в глаза. Точно так же, как с первого взгляда на квартиру стало ясно, что здесь никто не живет. Это всегда заметно сразу: то ли запах бьет в нос, то ли на окнах, которые давно никто не открывал, стоит особая печать. Когда-то это место было похоже на своего хозяина. Здесь жил человек с хорошим вкусом, привычкой к комфорту и дорогой жизни. Но без своего единственного обитателя все это превратилось превратились в холод, пыль и отчуждение. Тине стало не по себе, и она даже думать не хотела о том, каково сейчас Грейвсу. Она знала, что сейчас он живет в другом месте, и понимала, почему, но как выразить это понимание и при этом не задеть его чувства, было непонятно. Из просторной прихожей Грейвс повернул направо, в кабинет, и остановился, скептически изучая содержимое большого книжного шкафа. Взглянув через его плечо, Тина увидела на полках ряды картонных коробок. Грейвс поднял голову и посмотрел под самый потолок, где тускло поблескивали покрытые пылью несколько металлических и хрустальных статуэток — небольшой персональный «зал славы». - Неужели хоть что-то на своем месте? - буркнул он, возвращаясь к коробкам. По мановению его палочки одна из них спустилась на пол. Грейвс наклонился, чтобы ее открыть, и болезненно поморщился. - Мда. Это займет больше времени, чем я предполагал. Внутри, сваленные друг на друга, не завязанные, вывернутые, лежали папки, выставляя напоказ разрозненные выпавшие листы. Зная педантичный порядок, который обычно царил на рабочем столе Грейвса, Тина сочувственно улыбнулась. - Слишком много людей хозяйничали тут без меня, а потом еще и МАКУСА решил прибраться… - он снял пальто и кинул его на кушетку. Тина, подумав, последовала его примеру. - В общем, выбирай на свой вкус. Мы ищем 20-й или 21-й год. Контрабанда артефактов из Мексики и продажа немагам. Тина облюбовала одну из коробок с нижней полки: - Вы не против, если я займу стол? - Чувствуй себя как дома. Грейвс оказался прав: учитывая объем наработанных за долгие годы материалов, поиски нужной папки могли затянуться надолго. Дела и случайные записки были свалены как попало, без учета дат и тематик. Тина перелопатила уже две коробки, но не увидела ничего похожего на дело, где мог фигурировать немаговский криминальный авторитет. Опуская на стол очередную коробку, она перевела взгляд на розовеющую в окне полосу горизонта: близился вечер. Потерев затекшую шею, она открыла очередную коробку. На самом верху лежала маленькая записная книжка — вроде той, что они нашли в квартире Джонни, но явно более дорогая. Ежедневник. Она открыла первую страницу, на которой знакомым почерком стояла дата: 1926. Всего несколько лет назад она не задумываясь отдала бы полжизни, чтобы побывать в этом доме, чтобы через записи приблизиться к его мыслям, чтобы хоть одним глазком увидеть его с другой стороны. Тина украдкой оглянулась на Грейвса, который сидел на кушетке и хмуро изучал очередную папку. Разумеется, в ежедневнике она не найдет никакой информации о немагах, но ей нужно было сделать перерыв, потому что от сводок, протоколов и фотографий рябило в глазах, и она могла просто-напросто упустить нужную деталь. Оправдав таким образом свое любопытство, она перевернула страницу. Это был самый скучный ежедневник на свете. Если записная книжка, найденная у Джонни, интриговала столбиками цифр и зашифрованными адресами, то расписание шефа Аврората не таило в себе ничего экстраординарного. Встречи, протокольные мероприятия, обеды и ужины, портной, парикмахер - расписанный по минутам день делового человека совершенно не оставлял места для фантазии. С легким разочарованием Тина снова покосилась на Грейвса и пролистала книжку, наугад открывая то одну, то другую страницу. Записи обрывались на середине. Тина открыла последнюю. «19 авг. 11.00 — «Призрак», интервью. 16.00 — Битти 20.00 — Айви, ужин в «Вампусе» 20 авг. 9.00 - «Левиафан», причал 16». Увидев дату, Тина невольно улыбнулась: надо же, забавное совпадение. Она снова подняла взгляд к окну, пытаясь вспомнить, где она провела этот день. Бумажный самолет опустился на стол Голдштейн как раз в тот момент, когда она надевала шляпу. Опустился — и раскрылся в самом центре, притягивая взгляд к черным чернилам на белом квадрате: «В кабинет Грейвса. Срочно». Почерк Битти. Лаконичность и категоричность его же. Тина замерла в нерешительности. Может быть, не идти? Сделать вид, что она ничего не видела и записка не успела застать ее на рабочем месте? Сегодня ее день рождения, у нее такие планы на вечер, а ведь очень велик шанс, что после посещения начальственного кабинета остаток дня будет безнадежно испорчен. Она представила, как Грейвс пожимает плечами: «Типично для Голдштейн». Вздохнула и решительно сняла шляпу. Перед тем, как постучаться в кабинет, она несколько раз сжала и разжала кулаки и глубоко вздохнула. Она все еще не научилась открывать эту дверь без определенного ритуала. - Войдите. И точно так же стеклянная дверца шкафа, за которой скрывался потайной проход, все еще притягивала ее взгляд. Грейвс сидел за столом, окруженный несколькими стопками бумаг разной высоты. По правую руку от него нависал Битти: - ...потому что если еще выжидать, прижимать будет некого. - Сэр, вы меня вызывали? Грейвс, чье внимание разрывалось между Битти и бумагами на столе, на миг поднял взгляд и молча поманил ее рукой. Тина протиснулась в кабинет и закрыла за собой дверь. Насколько ей было известно, шеф собирался в европейскую командировку и сейчас оставлял своему заместителю последние инструкции и решал те дела, которые без его участия заглохли бы на несколько недель. Что ей тут делать — не совсем понятно. Битти закончил комментировать дело, посмотрел на Тину, а потом потянулся к листку, отдельно лежащему на углу стола. - Это что? Тина подошла ближе и увидела свой собственный почерк. - Это запрос о начале дела, сэр. - На каком основании? - На основании наблюдений, анализа данных и прогноза. Я считаю, что эти люди способны причинить вред тайне магического сообщества. - «Вторые салемцы»? Серьезно? Вот эта бабища, которая неделю назад истерила на ступеньках Вулворт-билдинг? Громкий голос Битти — совсем не страшный. Молчание Грейвса, который продолжает изучать документы, намного хуже. - У меня к тебе есть свежее предложение: сходи в спиритический салон. Говорят, там немаги разговаривают с призраками. Вдруг ненароком вызовут кого-нибудь настоящего? Или в цирк, там фокусник вытаскивает кролика из шляпы — это же прямое нарушение Статута о секретности! Тина угрюмо молчала. Это просто Битти. В первый раз что ли? Грейвс по-прежнему не вмешивался, и его заместитель совсем разошелся. - И кстати, Голдштейн, почему мне сегодня Питерс приносит сведения от информатора, что в «Слепой свинье» продают партию артефактов-отмычек, очень похожих на те, что украли в Бруклине? Почему Питерс, а не ты? «Потому что Питерс мудак и не знает, что такое командная работа». - И где твой отчет по этому делу? - Сэр, сделка под моим контролем, я не вижу смысла писать отчет до проделанной работы. - Спасибо, что объяснила. В следующий раз я найму отдельного легилимента, чтобы он мне объяснил ход твоей стратегической мысли, - Битти вернулся на свое место рядом с шефом. - Чтобы завтра утром отчет был у меня на столе. Тина не двинулась с места. - А «Вторые салемцы»? Кровь еще сильнее зашумела у нее в ушах, когда она увидела, что Грейвс при этих словах чуть-чуть, самую малость, улыбнулся, откладывая очередной листок. - Отчет по Бруклину. Не зная, чего ей хочется больше — то ли умыться, то ли выпить — Тина двинулась в сторону выхода. Но это было еще не все. Закрывая за собой дверь, она услышала другой голос: - Вот видишь, а ты переживал. Пока Голдштейн с нами, у нас всегда будет работа. Это было не разочарование и не сарказм. Она знала, что Грейвс все так же скользил взглядом по бумагам, даже не думая обратиться в ее сторону. И это безразличие размазало ее по стенке. Тина вышла из кабинета и исполнила свое желание — напилась. Пару дней спустя ее запрос об открытии дела, пройдя все круги бюрократического ада, вернулся к ней на стол с размашистой подписью главы Аврората. Это было так в его духе — унизить человека, а потом дать то, чего он хочет. Самого Грейвса к этому времени уже не было в стране, и Тина не могла высказать ему ни благодарности, ни негодования. Да и, разумеется, вряд ли стала бы. Когда он вернулся, Тина уже вела свою аккуратную слежку. Как-то Грейвс вызвал ее по другому делу в свой кабинет и мимоходом спросил о «Вторых салемцах». Что за секта, кто такая Мэри Лу Бэрбоун, что за семья, что за дети… Прошло непростительно много времени, прежде чем Тина смогла узнать, кто задавал ей эти вопросы. Воспоминание пронеслось перед ее глазами — моментальное, плотное, почти осязаемое, более четкое, чем в Омуте памяти. Оно ворвалось в ее разум, соединяясь с пустотой этой нежилой квартиры, с ключом, который напряженно замер в руке Грейвса перед тем, как щелкнуть в замочной скважине — и все это сложилось в догадку, от которой сердце будто сдавила невидимая рука. Она вспомнила, как пришла новость об освобождении Грейвса. Как зимнее солнце отражалось в окнах больницы Кальдерон-Бут, а она стояла у входа, ломая пальцы, и каждый раз уходила, потому что так будет лучше. Облегчение, страх, стыд — все мешалось в ее голове, но она смогла отодвинуть это на задний план, закрыть дверь и выбросить ключ. Вот только замок оказался слишком хлипким. Грейвс стоял у шкафа к ней спиной, опустившись на одно колено: как раз снял с полки новую коробку. Тина видела затылок, на котором все явственнее проступали седые волосы, тщательно выбритую щеку. Почти не видела, но скорее догадывалась по редким движениям головы, как его взгляд быстро бегает по строчкам. Если это его воспоминания, его страх, его боль, то почему так трудно дышать ей? - Это произошло здесь, - сказала Тина. Голос был чужой, но в груди у нее что-то кипело, и она не могла остановить слова, которые вылетали изо рта. - Он забрал вас здесь. Она видела, как замерла — не вздрогнула — рука с папкой в руках. Почти ощутила один пропущенный вдох… - Ты права, - обманчиво спокойно сказал он, возобновляя движение пальцев. Скользнул по кромке листа сверху вниз, перевернул. Не обернулся. - Кажется, я нашел то дело. - Девятнадцатое августа, - она взмахнула ежедневником. - Я помню этот день, вы должны были уехать в командировку в Европу. Но не уехали, потому что он нашел вас. И все это время вы были здесь, в Нью-Йорке… - Тина, - он опустил голову на миг, а потом наконец повернулся к ней. - Пожалуйста. Тон был строгий, резкий, он напустил на себя вид человека, которого отвлекают глупостями от важных дел, но Тина смотрела на него во все глаза, пытаясь увидеть то, что он хотел от нее спрятать. Настоящего Грейвса, а не маску, на лбу которой написано «Мне наплевать». Она опустилась на пол рядом с ним. - Я хочу знать. Мне нужно знать. --- Айви* была похожа на свое имя. Цепкий взгляд больших зеленых глаз, острый ум и такой же острый язык. Женщина, с которой можно хорошо провести время, во всех смыслах этого выражения. Разумеется, он ее проверил: родом из Европы, вдова, но муж-немаг погиб на войне, ничего криминального. Ни одного пятна на биографии, ни одной сомнительной связи. Не очень-то все эти знания помогли ему когда с помощью Айви в его квартиру проникли трое незнакомцев. Правда, и ее ничто не смогло спасти от ножа, который вошел в ее живот в пылу битвы. Она все еще сидела у стены, опустив голову и раскинув руки, словно сломанная кукла. Грейвс лежал, прижатый к полу заклинанием, упираясь головой в носки ее серебристых туфель. Ему хватило бы всего одной секунды, чтобы приманить спрятанный портал. Если бы. Пока его мучила не злость на себя и не страх. Главным чувством было недоумение: как так? Что за сила смела его с пути, смяв щиты, как яичную скорлупу. Его щиты — а он за последние десять лет не проиграл ни одной дуэли, как товарищеской, так и боевой. Он видел палочку противника — необычная, бугристая, кажется, очень старая. Он видел ее и сейчас, когда этот человек ходил по его квартире, пока двое других стояли, нацелив оружие на обездвиженного, немого Грейвса. - Сукин сын, - пробормотал один из них. Во время схватки заклинание Грейвса задело его, и он до сих пор пошатывался. - Ублюдок, - ругательств ему показалось мало, и он пнул поверженного противника в затылок. Гудящая, ослепляющая боль разлилась в голове. - Не трогайте лицо, - послышался голос от шкафа. - Мне нужно на него посмотреть. Грейвс понял, что, возможно, сегодня он не умрет. Пятилетний мальчик сидел на песке и острым краем ракушки ровнял стену песочного замка. Мама принесла ему много ракушек и предлагала использовать их как украшение. Она даже называла его «дворец». Какой же это дворец, когда это крепость? Ее цель — защищать, а не сверкать переливчатыми камушками. В Калифорнии еще скучнее, чем дома. Там знакомые игрушки и книги, а здесь можно только ходить туда-сюда под присмотром старого домовика, который постоянно брюзжит, чтобы он держал спину прямо. Единственная радость — на закате у него есть около часа, и родители отпускают его на дикий пляж. Целый час он строит замок. Ночью его разрушит прилив, и завтра на закате он снова придет сюда, чтобы построить новый. Может быть, когда-нибудь он даже придумает, как сделать так, чтобы замок остался цел. Грейвс снова лежал на полу. Это становилось привычным. В его ушах шумел океанский бриз, и волны накатывали одна за другой: ближе, дальше, ближе, дальше… Он знал, что так можно лежать часами, потому что собственный разум очень просто обмануть обещаниями: главное протянуть эту минуту. Потом еще одну минуту, а потом еще… но тело его подводит. Тело — глупое и слабое. Оно хочет есть и пить, оно умоляет об отдыхе, но ему не дают ни одного, ни другого, ни третьего. Очередная судорога скрутила мышцы, и он рывком перевернулся на живот, прижимая лоб к шершавому полу, словно это поможет забыть о растекающейся по венам лаве. Через грохочущий в ушах стук собственного сердца, через вой, который вырывался из горла, он постоянно напоминал себе, что дышать — это очень просто. Боль исчезла, и его дыхание снова превратилось в ветер и волны. Ближе, дальше, ближе, дальше… - Вы выбрали хорошее воспоминание, мне нравится, - услышал он. - Но меня интересует другое. Работали всегда двое. Один накладывал заклинание, второй — ловил отголоски случайных мыслей. Грейвс знал эту тактику, потому что сам не раз применял ее, с той только разницей, что закон и моральные принципы запрещали ему опускаться до Круцио. В Гриндевальде нет ничего нечеловеческого или необычного. Ничего безумного, кроме, разве что, разноцветных глаз, внушающих некоторым страх. Это просто очень расчетливый, очень сильный и очень целеустремленный человек. Иногда, когда Грейвс оставался один (в камере? В комнате? В клетке? Где он?), то позволял себе подумать, что если бы вдруг, по каким-то извращенным причинам, его мысли и цели стали схожими с мыслями и целями Гриндевальда — он выбрал бы ту же стратегию. И еще Грейвс знал, что Гриндевальд продвинется дальше, за воспоминание об осени в Калифорнии. И это лишь вопрос времени. - Тебе нужен фундамент. Мальчик был готов поклясться, что минуту назад на пляже никого не было, и этот мужчина, похожий густыми бровями на папу, взялся буквально из ниоткуда. - Что такое фундамент? Незнакомец улыбнулся: - Основа, на которой стоит все здание — чтобы не осыпалось. Мальчик, надувшись, продолжал сгребать песок под стены: фундамент фундаментом, а дальше-то что? - Его лучше строить из камней. - У меня только ракушки. Мужчина огляделся: - Видишь вон ту скалу? Если приглядишься, увидишь у ее подножия как раз то, что тебе нужно. Мальчик проследил за его пальцем и действительно увидел россыпь серых камней с острыми твердыми краями, которые вода еще не успела обтесать до блестящей гладкости. - Они тяжелые, я их не унесу. - Я тебе помогу. Свет в его темнице появлялся только вместе с Гриндевальдом. Он приносил лампу, и она бросала блики на кирпичные стены, на трубы, у которых грелся Грейвс, на скрипучую койку, на путы, которые обвивали пальцы пленника, чтобы исключить малейшую возможность применения магии. Когда дверь открылась в очередной раз, он на миг потерял дар речи. Грейвс проходит через дверь, оглядывает помещение. Несколько секунд стоит напротив койки, глядя на заключенного, потом отходит к стене и останавливается там, скрестив руки на груди. - Благодарю, - говорит он. - Ваша реакция достаточно красноречива. Грейвс знает, что только спокойствие может защитить его разум. Но это слишком. И из всех чувств он выбирает надежду. - Вас раскроют. Грейвс улыбается. - Вы ошибаетесь. Он достает из кармана часы — его часы. Раскрывает их, смотрит на циферблат. В каждом его движении — небрежность и уверенность. - Простите, - он убирает часы обратно и достает палочку. - Но у меня сегодня совсем нет времени на прогулки по берегу океана. Это даже не боль. И не легилименция. Это кинжал, который раскраивает его череп на несколько частей. Это холод хирургических инструментов и точные движения пальцев, которые перебирают его воспоминания. Волны уносят песок… Новый знакомый приходил каждый день и честно исполнял свое обещание. Вместе они выбрали хороший плоский валун, на котором поместилось бы десять пятилетних мальчишек, и натащили целую груду будущих кирпичей. Работали руками, и видеть, как взрослый человек таскает на себе камни, было удивительно. - Вы немаг? - спросил мальчик. - Нет, я волшебник, как и ты. - А где же ваша палочка? - Потерял, - он положил особенно большой камень на землю и уперся ладонями в колени, отдыхая. - Я, кажется, не особо внимательный. Когда ему было пятнадцать, умер его пес, самое верное существо на свете. Он узнал об этом, приехав из школы на каникулы: родители несколько дней держали все в тайне. Персиваль до боли вцепился руками в перила галереи второго этажа и орал на стоящего внизу отца: «Вы должны были мне сказать!». Целый день он, здоровый парень, рыдал, как ребенок. Ведь он мог приехать на несколько дней раньше, все могло пойти иначе, он мог бы его спасти. Детство и юность — вот куда любой легилимент попытается вломиться в первую очередь. Первые, самые острые переживания — радость, горечь, стыд, судорожные попытки быть не хуже других… настоящее море эмоций, которые значительно облегчают доступ к остальным воспоминаниям. Если и правда, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, можно сказать, что Грейвс к своей смерти был готов. Ему не понравилось. Не понравилось снова смотреть, как Мэри Барроу, шестикурсница с факультета Гром-Птицы, танцует с другим на Рождественском балу. Не понравилось кидать ком мерзлой земли на гроб матери. Не понравилось, как чужие пальцы равнодушно препарировали его разум, останавливаясь на чем-то важном и безжалостно пролистывая ненужное. Будто крутили ручку настройки радио, чтобы устранить помехи. Они начинали каждый раз с одного и того же места — с пляжа в Калифорнии. Строить замок было намного веселее под разные истории. А историй у его нового друга был миллион, на все случаи жизни. Кое-что — про свое детство, они начинались словами «когда я был чуть постарше тебя». Кое-что — про Ильверморни («Папа говорит, что я должен хорошо себя показать в школе, потому что мой предок был почетным» - «Я думаю, в этом папа прав»). И еще много увлекательных сказок, из которых мало что было понятно: там постоянно кто-то что-то плохое замышлял, но хорошие всегда их останавливали и всех спасали. - Ну, надеюсь, ты отдохнул в своей Европе, потому что терпеть Битти еще хоть один день — выше моих сил, - изящной темной рукой Пиквери поставила крошечную чашку на стол. Она выделила ему целых пятнадцать минут своего утра. «Это не моя Европа, это твоя Европа, я бы с радостью никуда не ездил», - подумал Грейвс, с улыбкой наблюдая за Серафиной. Настроение у него было приподнятое. - Журналисты каждый звук громче чиха воспринимают, как организованную Гриндевальдом атаку, - Пиквери недовольно поджала губы. - Дай мне что-нибудь, чтобы кинуть им кость. Только не как с делом Симмонса, пожалуйста. Симмонс — крупный мошенник, который подвернулся им пару лет назад, по счастью, одновременно с убийцей, работавшим на городских улицах. Разгорающуюся истерию по поводу опасности удалось подавить, переключив общественное внимание на человека, который якобы облапошил высокую шишку из Конгресса. Сам мошенник был счастлив такому вниманию, он сидел в зале суда, сверкая улыбкой и раздавал автографы со словами: - МАКУСА сделал мне биографию! Я войду в историю! Его противный голос заполнил мозг Грейвса, он вспомнил, как вообще впервые его взгляд упал на дело Симмонса, почему выбрали именно его, почему… Почему он это вспоминает? Почему Пиквери не спросила о Европе? И почему он не помнит ничего о поездке? Грейвс опомнился слишком поздно, одно воспоминание тянуло за собой другое, и клубок вертелся в его голове, разматываясь все дальше и дальше. Он попытался остановить этот поток, но кончик невидимой нити ускользал из его рук. Очертания президентского кабинета стали расплываться, давая место другим, настоящим воспоминаниям. Это не он возвращался из Европы. Не он был в Конгрессе. Не он говорил с Пиквери… Из темноты проступили контуры наклонившейся над ним фигуры. Как ему хотелось выколоть глаза на этом слишком знакомом лице… - Как видите, Пиквери ничего не заподозрила. Чем выше становились стены замка, тем сложнее становились истории. Теперь даже сам рассказчик не мог припомнить их до конца. Он путался в именах, забывал, чем все закончилось или где он остановился пять минут назад. И выглядел с каждым разом все хуже: борода отросла и оказалась почти полностью седой. И рубашка у него совсем истрепалась и пожелтела. Интересно, что бы папа на такое сказал? Наверное, это все из-за тяжелого труда, ведь камни намного проще левитировать, чем таскать собственными руками. Эх, была бы у него волшебная палочка... Грейвс сидит в своем кабинете. Он уже ни в чем не уверен — ни в плотности стола, на который опирается локтями, ни в голосе Битти, который расположился напротив и что-то говорит. Грейвс чувствует себя отвратительно и выглядит так же, и знает это, но не может понять, почему никто этого не видит. Опустив голову, он запустил пальцы в волосы и чувствует, как головная боль, его постоянный спутник последнего времени, пульсирует в такт словам Битти. - ...и упустила подозреваемого… - Битти… - Грейвс уже не старается говорить своим обычным, спокойным тоном, потому что голос все время подводит его, становится тихим и хриплым. - Помоги мне… - ...она совсем свихнулась на этих «Вторых салемцах»… - Ты слышишь?! - Грейвс протянул руки вперед, чтобы схватить своего заместителя за полу пиджака, но пальцы только проскребли по воздуху, и он не удержал равновесие. Израненные ладони вспыхнули болью, он и на них не смог опереться, и уткнулся носом в пол, но это было ничто по сравнению с болью в голове. В гулкой тишине раздался смешок, а потом Грейвс снова услышал голос Битти: - «Вторых салемцах»… Он лежал, покорно пропуская через себя десятки воспоминаний. Одно из них проступило четче. Битти надсаживает глотку. Тина Голдштейн стоит, сцепив зубы, посреди кабинета. Сегодня на ней платье, редкий случай. Неужели в кои-то веки идет на свидание? Впрочем, это неважно, потому что у него самого большие планы на вечер, и разбираться с тем, кто такие «Вторые салемцы», ему совсем не хочется. Бери. Забирай. У меня больше ничего нет. - А еще я нашел в подвале доску, которой можно забаррикадировать вход. Правда, здорово? Мальчик обернулся и увидел, что мужчина сидит на песке. Локоть положил на колено, а головой тяжело опирается на ладонь, и покачивается. И весь напоминает очень шаткую конструкцию, совсем не похожую на их замок, у которого теперь есть фундамент, и стены, и все как положено. - Вы плохо себя чувствуете? - Да. - Может быть, мне позвать родителей? - Не надо, - он наконец открыл глаза и вяло улыбнулся. Губы у него были совсем бесцветные, а глаза — наоборот очень красные. - Просто я собираюсь с мыслями, чтобы кое-что сделать. - Что? - То, что мне очень не хочется. Раньше его спасала благословенная тишина. Теперь ее нет. Гриндевальд повсюду. Стоит за его спиной, шепотом задает вопросы и ловит каждое слово, каждую мысль, каждое ощущение, мелькнувшее в уголке разума… Если только от этого разума осталось хоть что-то, кроме огромной, зияющей, пульсирующей раны, из которой постоянно сочатся обрывки непрошеных воспоминаний. Он одновременно получает значок старосты Ильверморни и сидит пьяный в пустой квартире. В одну и ту же секунду он расстегивает платье Айви и скользит пальцами по обнаженной спине, предвкушая и оттягивая наслаждение, и морщится от особо яркой вспышки фотоаппарата во время пресс-конференции в зале Конгресса. Каждую секунду тысячи голосов одновременно что-то просят, доказывают, смеются, плачут - они не останавливаются ни во сне, ни наяву, и поэтому он не знает, где сон, а где явь. Но среди этой какофонии все еще был один человек, который видел явное — темноту, тишину. Раньше он постоянно задавал вопросы: «Где я ошибся? Как я мог это допустить?». Потом надолго умолк. И вернулся теперь, чтобы сказать: «Если у тебя действительно больше ничего нет, ты ему не нужен». Ветер дул с моря резкими порывами, и от него щипало глаза, но мальчик бежал, чуть не подпрыгивая от восторга. У него в руках была не одна, а целых две доски, которые он утянул, пока никто не видел: одна — для крыши, вторая — для двери. Ни серые волны, с грохотом падающие на берег, ни заволакивающие небо тучи не могли его остановить. Спину человека, сидящего на песке, он увидел издалека. - Принес! - Молодчина, - тот улыбнулся. - Только, кажется, гроза будет… - Отличный повод проверить замок. Мальчик приладил на место крышу и положил на нее еще несколько тяжелых камней, чтобы не унесло. У него уже заледенели уши от ветра, который все швырял и швырял новые горсти песка ему прямо в лицо. Он обернулся и увидел, что его друг сидит, спрятав лицо в коленях. Наверное, ему тоже песок забивался в рот и глаза. Мальчик повернулся к ветру спиной и крикнул, сложив руки рупором: - Готово! Пойдем! И с трудом различил ответ: - Я не могу! Это для тебя! Он сделал шаг, чтобы схватить его за руку и повести за собой, даже если придется тащить по песку, но вдруг молния ударила где-то за горизонтом, и тут же по всему небу прокатился зычный, глубокий голос грома. - Перси, внутрь! - еще никогда никто не кричал на него так — грозно и одновременно... испуганно. - Живо! И мальчик повиновался. На четвереньках он влез в крошечные ворота и прежде чем закрыть их доской, еще раз выглянул наружу. Новые вихри песка поднимались в воздух, вставая плотной стеной, за которой он успел увидеть высокую фигуру, поднявшую руки в защитном жесте. Грейвс не зря занимал свой пост. На него и так ушло много времени, и сейчас, когда Гриндевальд был уверен, что Персиваль себя исчерпал — он сумел привлечь к себе внимание. Крохотная часть его сознания осталась скрытой, и найти ее теперь будет проблематично, потому что сам Грейвс тоже ушел — возможно, навсегда. Проблематично, но не невозможно. - Ты правда думаешь, что в твоем разуме есть место, до которого я не доберусь? Гриндевальд отпустил волосы пленника, и его голова бессильно опустилась, болтаясь на длинной шее. Тело Персиваля Грейвса не было способно проявить интерес к чему-либо, оно могло только сидеть на койке и медленно моргать. Маг поднялся, и вдруг худая рука вцепилась в белый шарф, висящий на его шее. - Какая прелесть, значит это ты помнишь. Он снял шарф. По-прежнему не говоря ни слова и не останавливаясь ни на чем взглядом, Грейвс скомкал его и положил себе под голову, укладываясь на бок. - Отдыхай, - Гриндевальд потрепал мужчину по плечу. - Мы поговорим позже. Человек лежавший на койке, никак не отреагировал. Он не знал, что можно о чем-то говорить, не подозревал, что у него когда-то было имя, внешность, жизнь… С вялым любопытством он разглядывал собеседника, запоминая отдельные детали: прямой, внимательный взгляд, густые черные брови и такие же черные волосы, в которых отчетливо пробивалась седина… Он очень удивился, когда снова увидел то же самое лицо — только очень бледное и исхудавшее — в зеркале, в больничной палате. Сначала в замке было почти совсем темно, но когда глаза привыкли, Перси стал различать крохотные лучи слабого света, проникающие через щели там, где камни соприкасались неплотно. Ветер завывал снаружи, и вскоре по крыше забарабанили тяжелые капли. Было немножко страшно, но это был особенный, сладкий страх, вроде того, когда слушаешь очередную сказку и уверен в хорошем конце. А сказок он теперь знал очень много. Перси обнял колени руками и стал терпеливо ждать, когда кончится гроза. --- «Я хочу знать. Мне нужно знать». Они оба сидели на полу, среди разложенных папок и рассыпанных листов. У Тины был такой взгляд, будто от ответа зависела ее жизнь. А Грейвс… он так много раз рассказывал эту историю целителям и аврорам, что она совсем истерлась и перестала причинять боль. Будто он пересказывал сюжет давно прочитанной книги, и даже герою перестал сопереживать. Нет смысла делать это еще раз, все равно самое важное он сказать не сможет. Грейвс молча покачал головой. Тина все так же упрямо смотрела на него. - Это правда, что он заставил вас забыть, кто вы? - Не он. Я сам. Она нахмурилась и чуть опустила голову, словно подставляя шею под тяжелый груз. - Я не понимаю. Легилиментам в Кальдерон-Бут понадобилась неделя, чтобы собрать по кусочкам его личность, а Тина просила объяснить в двух словах... - Я знал, что он не успокоится, пока не откроет все двери, и смог закрыть от него часть воспоминаний. Но для этого мне пришлось закрыть их и от себя. - И что там было? Грейвс усмехнулся: - Абсолютно ничего выдающегося. Школьная любовь, коллекция конфетных фантиков и прочий бред, который не принес бы ему никакой пользы. И не мог бы никого защитить. Зато послужил отличной загадкой и поводом еще на некоторое время сохранить мне жизнь. Грейвс задумчиво поднял папку, которая лежала перед ним, но понял, что сейчас даже смысл слов на обложке до него не доходит. Бросив папку на прежнее место, он отвернулся и принялся изучать проплывающие в окне кабинета облака. Он чуть не убил больничного легилимента, когда тот, уловив отголоски стыда, участливо сказал ему: «Вы всего лишь человек». Наверное, это и было хуже всего. Непобедимый, непогрешимый глава Аврората, Персиваль Грейвс, второй, а в чем-то и первый человек в стране — оказался всего лишь человеком, и хватило одной минуты, чтобы переломить его хребет пополам. И теперь весь мир это знал. - Вы очень сильно нас ненавидите? Грейвс обернулся и увидел, что Тина смотрит на него огромными, блестящими глазами. - Я знала, что так будет, - она нервно улыбнулась. Такой вопрос могла задать только она. Со своей прямотой и наивностью, тщательно пряча просьбу отпустить ее, освободить от этого давящего чувства вины... Почему она не могла сказать это два дня назад? Когда его действительно разрывало от гнева, когда у него наготове была полная сарказма тирада и даже не одна. Но сейчас, прислушиваясь к себе, он находил только пустоту и глупость. - Ты говоришь чушь. Он был в моей голове. Он был мной. Даже я сам бы не заметил разницы. Вот и все. Признать это означало признать факт перед самим собой. И закрыть тему навсегда. Кажется, он был готов это сделать. Но не Тина. Сдвинув брови, опустив голову, она медленно проговорила, словно каждое слово ей приходилось из себя вытягивать: - Я ни разу не пришла к вам, потому что боялась смотреть вам в глаза. Грейвс понимал. Она боялась увидеть там другого человека. Она боялась увидеть там пустоту. И боялась увидеть его злобу. - А теперь? Она молчала, уставившись в пол. Было заметно, как она собирается с духом. Она облизнула пересохшие губы и приоткрыла рот, желая что-то сказать, но только вдохнула воздух и не смогла обратить его в слова. Какие глупые, непонятные, ненужные страдания она прятала под маской грубости, снова и снова отталкивая его в эти дни. Грейвс протянул руку и осторожно приподнял ее подбородок. Глаза Тины были полны слез, хотя она отчаянно пыталась с ними бороться. Она вообще очень легко плакала, особенно в первые годы работы в Аврорате. И жалела всех подряд: жертв случайных убийств, детей, оставшихся без родителей, котов, попавших под колеса автомобилей… Раньше его это раздражало. Кончиками пальцев он провел по ее щеке. Однажды он так уже делал. Ее кожа была такой же мягкой, какой он ее помнил, и так же, как в прошлый раз, Тина замерла от его прикосновения. Боялась? Или все еще боишься? Он коснулся прядки черных волос у самого ее уха, а Тина все смотрела на него с видом человека, который устал бороться с неизбежным. Она подняла руку, накрыв его ладонь своей… Звук они услышали одновременно. Стук, и за ним низкий гул, с которым запечатанная заклинанием дверь сопротивляется открытию против воли. В лице Тины, словно в зеркале, отразился его собственный молниеносный бег мысли. Секундное изумление. Быстрый перебор в уме всех возможных вариантов развития событий. Оценка ситуации. Принятие решения. - Уходи. Грейвс быстро поднялся и, держа в руке палочку, вышел в холл.