я — твоя новая вера

      — Далеко отсюда живёшь? — голос раздаётся где-то над ухом, заставляя резко развернуться и взгляд, а за ним и голову, на говорящего.       — В противоположной части города, — признаётся младший, смотря, как оба его друга в компании Хосока и Юнги уходят по аллее. В её конце Юнги уйдёт налево, а Хосок с Джонханом и Бэкхёном — направо, скроются за листвой кустарников и пропадут из виду совсем.       Тэхён остался один, наедине со своим личным Дьяволом.       — Я отвезу тебя домой.       Брошенный на старшего удивлённый взгляд и быстрое хлопанье пушистых ресниц тут же смиряются тихим смешком.       — Только зайдём за машиной.       Тэхён не знает, что удивляет его больше: то, что Чонгук, будучи наркоторговцем, такой хороший человек, подвозит его до дома, или то, как он, и Ким не побоится этого слова, прекрасно выглядит за рулём автомобиля.       Мальчишка до этого в салоне авто не сидел ни разу. Вся его жизнь прошла в автобусах. Поэтому сейчас, сидя на кожаном сидении, он подушечками пальцев касался этой черной кожи, панели из дерева и изящных изгибов. А после взгляд переводит на владельца красотки премиум-класса.       Чон держит руль правой рукой, и юноша видит, настолько крепко, но при этом изящно тот это делает. Его левая рука запущена в темные волосы, убирая их назад. Медово-ореховые глазки вдруг замечают, что рукав куртки на левой руке молодого человека расстегнут, а на коже красуется рисунок.       — Там паучья лилия, — с ухмылкой, похожей на какой-то оскал, говорит старший.       — Извини, я не хотел так открыто смотреть, — Ким резко садится ровно.       — Но смотрел же, — голос Чонгука в салоне звучит так же по-доброму, как и в их первую встречу, когда он сказал Тэ бежать домой, — Я поверну здесь и выйду на соседнюю улицу, да?       Юноша кивает.       — Не гуляй так поздно, — стоя перед собственным домом, слышит младший из-за спины.       Он разворачивается и видит, как брюнет зажимает меж губ сигарету, полностью опустив окно машины.       — Ты слишком милый, а здесь есть ублюдки покрепче меня. А будущие священники ведь чисты телом?       Чон закуривает и показывает мальчишке ладонь, мол, бывай, тут же уезжая.       — Простите меня, Святой Отец, ибо я согрешил..., — сложив ладони в молитве, чуть ли не шепчет юноша в исповедальне, слышит тихое дыхание в кабинке рядом и дрожит всем телом, — я мастурбировал. Я знаю, что священник должен быть чист и телом, и душой, и молю Господа нашего, Иисуса Христа, о прощении и очищении...       Тяжелый вздох рядом. Он знает, какие глаза могли бы глядеть на него сейчас, каким бы взглядом его смерял бы сейчас владелец этого скрипучего голоса.       — Господь простит тебя, сын мой.       И, кажется, должно быть только легче. Но слыша отцовский голос за этой тонкой перегородкой, юноша лишь сильнее корит себя.

***

      Мальчишка нервно проводит пальцами по переплёту старой книги. Сегодня ему предстоит видеть мучения душевнобольного, решившего принять католичество.       — Не бойся его безумного взгляда, в его голове демон, он навевает ему эти странные мысли. Ему станет легче после нашей помощи, сын.       После этих слов Тэхён невольно вспомнил последующие за ними касания старых, сухих ладоней к оголенной шее юноши. Одной ладонью отец провёл по спине сына, а доведя до ягодиц медленно убрал руки. И покинул комнату.       Сейчас же ни единый участок кожи тела Тэхёна не был открыт ни для кого. Он стоял подле отца, прижимая к груди крест, боясь предстоящей встречи.       Двери почти бесшумно открылись. Сначала вошёл высокий мужчина с худым, осунувшимся лицом. Его серые глаза, взгляд которых не сразу был обращен на священника и его помощника, показались Киму очень печальными. Он вез перед собой кресло-коляску. Следом за ним вошёл второй мужчина, более плотный и коренастый, с широкой челюстью и видом, внушающим некий страх. На его руках покоился их "пациент".       Мальчику было меньше пятнадцати лет. Его кожа была болезненного серо-желтого оттенка, кое-где в синих пятнах-синяках от постоянных капельниц. Это Тэхён заметил, увидев кисти рук того. Он был худ и истощен, лицо корчилось от боли, а губы постоянно шевелились, словно он шептал давно заученные строки.       Смотреть на него было больно. И страшно. Шатен отвёл взгляд. Отец заметил это и освободил юного помощника от этой муки. Юноша вышел на улицу через скрытую дверь в задней части их прихода.       — У него онкология, — Тэ готов поклясться, что этот голос ему мерещится, ведь минуту назад, выбегая на улицу, он заметил, что здесь не было ни души.       Но он ошибся. Чонгук стоит сейчас в паре метров, смотрит на младшего без привычной ему ухмылки, с неким сочувствием, читающимся в глазах.       — Он душевнобольной, — пересилив себя, он наконец говорит это слово.       — Ты же слышал, что он шептал. И видел его руки. Почему ты так говоришь?       Действительно. Тэхён слышал, как обессиленный мальчишка не переставая шептал "Они шевелятся, я чувствую, как они шевелятся. Разве вы не верите мне? Они здесь, шевелятся..." И он видел исколотые руки.       — О чем он говорил? — шатен всё же поднимает голову и смотрит на нежданного гостя, — Что шевелилось? Что он чувствовал?       — Пациенты, больные раком, разные. Чувствительность у всех своя, но в одном они все схожи. Рано или поздно они чувствуют, как в их теле распространяются метастазы. Этот мальчишка чувствует их. Он чувствует, как в его ногах распространяются метастазы, только объяснить это тяжело. Особенно ребёнку. Его считают сумасшедшим, а анализов делать не будут, потому что никому не сдался воспитанник детского дома, — молодой человек достаёт из кармана пачку сигарет и, заметив, что она пуста, выбрасывает её, — Им проще сдать его в клинику, чтобы он там загнулся, чем оказать помощь.       С каждым сказанным Чонгуком словом сердце Тэ-Тэ, и без того особо чувствительного к боли других людей, начало больно щемить, словно оно пыталось сжаться.       — Тебе плохо? — заметив, как Ким положил ладонь на сердце, Чонгук подошёл к нему, — Тебе не холодно в этом?       Но Тэхён молчит. Лишь отрицательно кивает, опуская голову и пряча лицо за темной челкой. Брюнет на это только усмехается и накидывает на хрупкие плечики, вот-вот готовшие содрогнуться из-за всхлипывания, свою куртку, прижимает юношу к себе и укладывает ладонь на мягкие волосы.       Мальчишка утыкается мокрым носом в широкую грудь, наверно, впервые в жизни позволяя себе плакать перед незнакомцами и вовсе этого не стыдясь.