Да, Господин

Сразу стало холодно и неуютно. Невовремя почувствовалось желание поскорее покинуть ванну, хотя инстинкт говорил о том, что лучше замереть на время, молчать, не двигаться и дать Волдеморту то, чего он хотел — полюбоваться на себя. Взгляд его тёмного господина не был оттенён каким-то особо сильно заметным желанием, — выглядел он, как обычно, холодным и равнодушным, — но Люциус, не смущаясь, поднял взгляд на него и внимательно всмотрелся в глаза Волдеморта. Ни тени тепла на дне холодных зеленоватых змеиных глаз, ни тени эмоции на бледном лице с плоским змеиным носом; но Люциус верил, что искра интереса имелась. Определенно. Можно было быть уверенным в этом и раньше, начиная с того момента, как он запер его здесь. Тёмный Лорд размышлял, было ли это купание сознательной попыткой спровоцировать или спонтанной акцией, ведь его пленник не мог точно знать, когда он вернётся. Люциус, в свою очередь, размышлял, стоит ли попытаться дальше соблазнить его. Стоило, стоило, конечно, хотя бы в надежде на то, что тот изменит свое к нему отношение, но Мерлин, как же отвратительно было это всё и как же неприятно было находиться рядом с ним! Безотчетный, почти инстинктивный страх оказался в итоге сильнее, и он быстро покинул ванну, накинув на плечи серебристую мантию, закутавшись неловко, — собрался убежать прочь, но не успел. Господин приближался и вскоре схватил его за шиворот. Люциус замер, чувствуя цепкую лапу Хозяина. Тот силой развернул его к себе, продолжая внимательно разглядывать. Кажется, сопротивляться было бессмысленно. Тогда он силой подавил в себе это отвращение, улыбнувшись, и положил свою ладонь на его. — Господин, позвольте... — Что? — Я буду честным. Я знаю, что... Что я нравлюсь вам, так почему бы не перестать ходить вокруг и около? С этими словами он посмотрел на него ещё раз, и лица их были близко-близко друг напротив друга: момент, с его точки зрения, идеальный для поцелуя. Люциус попытался мягко снять руку Волдеморта со своего плеча и прижать к себе, но Волдеморт не поддался. Хуже того, на лице проявился гнев. — На что ты надеешься, Люциус, этими уловками, больше подошедшими бы проститутке из Лютного переулка? Я отлично вижу, что ты чувствуешь на самом деле: не изменяй себе, продолжай изображать благородного сиятельного лорда в опале, каким ты, в сущности, и являешься. И прекрати притворство. Обида заставила его пленника ощутить ответный гнев. Он прерывисто начал: — Всё равно вы возьмете то, чего хотите, так почему это должно быть непременно при помощи силы? Я решил, что уж лучше, если всё произойдет по согласию. И я буду сам желать этого. — Ты настолько силён в притворстве, что сумеешь заставить себя ощутить симпатию, больше того, влюблённость? — прозвучал холодно и насмешливо голос Волдеморта. — Я знал всегда, что ты притворщик, но вот то, что ты готов даже предложить себя, как дешевую девку, изображая при этом чувства — это какие-то новые грани твоей низости. И знаешь что? Скажу тебе честно, если раньше я подумывал над неправомерностью того, что магический мир лишится одного из чистокровных магов, то теперь понимаю, что решение моё было правильным; а может, слишком мягким. — Кровь Малфоев течет во многих чистокровных волшебниках... — И ваш род не прервется, к счастью, с твоим исчезновением, раз уж у тебя есть практически взрослый сын. — Значит, я останусь здесь навсегда? — Радуйся, что я не убил тебя совсем! — прорычал раздраженный Волдеморт. Люциус ощутил, как внутри всё падает, а остатки надежды исчезают, оставляя одно разочарование, но не забыл ни на секунду о том, что необходимо было не взбесить Господина ещё сильнее — пусть он и запутался совершенно после того, как тот выдал непредсказуемую реакцию на предложение Люциусом своей ласки. Он улыбнулся еле заметно: — Вы милостиво оставили мне жизнь, Мой Лорд — я ценю это. Счастье служить вам, пусть даже здесь. — Не понимаю, что за радость притворяться. Дай волю чувствам хоть раз! Чего ты хочешь? Стонать от бессилия? Разрыдайся передо мной — все равно о твоем позоре никто никогда не узнает. Но Малфой не был бы Малфоем, если б не приберег в рукаве козырную карту напоследок. — И о вашем никто не узнал бы, если бы вы решились. — О чем ты? — Тогда я стонал бы сейчас не от разочарования, а под вами. Я нравлюсь вам... И я знаю это. — И где же основание такому смелому заявлению? — Вы говорили, что я ничего более, как красивая кукла. — Себя ты любишь, это верно. Но это не значит, что ты сможешь рассчитывать на какие-то особые привилегии. И уж тем более — на то, что я, как пишется в дамских романах, растаю в твоих объятьях и прощу тебе все слабости. Не надейся: я вижу тебя насквозь. Твоё двуличие и лживость в том числе. Пошел вон! — Да, господин, — согласился он с той же приветливой, пусть и слабо заметной улыбкой: пусть внутри всё кипело от негодования, важным казалось не терять лицо. Или бесить Волдеморта фальшивой ласковостью до последнего. После этого ответа Люциус замолчал и поторопился скорее уйти прочь, вниз, подальше от разозленного Волдеморта. Господин, как ему казалось, играл с ним, изображал то холодность, то заинтересованность, а значит, слишком рано мечтать об освобождении, и легко отделаться не получится (он забыл, что совсем недавно считал сам факт того, что его оставили в живых, большой удачей, и вновь хотел большего). Может, наоборот, надо было изображать страх и ужас перед ним, и тогда он почувствовал бы себя удовлетворенным? Да и напрягать артистические способности пришлось бы куда меньше — строго говоря, именно это он и испытывал к господину. Или нет? Строго говоря, сейчас он и сам уже не был уверен в своих ощущениях, поскольку относился к тому типу лжецов, которые лгут не без вдохновения и некоторой мгновенно спускающейся на них веры в то, что говорят, а после сказанного так проникаются своими же словами, что начинают искренне верить. Да, внешность господина ужасала тем сильнее, чем лучше он помнил, с чего началось его превращение: ведь были времена, когда молодой Том Реддл мог поспорить с ним во внешней привлекательности... Но красивого мальчика давно не было: его место давно занял холодный бездушный монстр — а может, он всегда жил в сердце Волдеморта, постепенно осваивался и пробирался наружу. Вопрос был только в том, чего он хотел — и как угадать его желания. Хорошо, он хочет видеть его недоступным — он это получит. Люциус спустился на первый этаж и хотел было уйти в самую дальнюю комнатушку без окон, но уже в пути его настиг недовольный окрик и приказ принести выпить. Он поднялся из подвала, но не поднял глаз на Волдеморта и, принеся бокал, ушел прочь. Место, где он обосновался, походило бы на чулан, если бы не провал в стене, походивший бы на окно, если бы не неровные края этой выбоины и камни, которые никто не пытался обтесать. Он гадал, насколько хватит Волдеморта, вернее, его терпения. Разгоряченный выпитым, он захочет зайти дальше, чем простой приказ раздеться — тем более, что возможность налюбоваться на его тело вволю у него сегодня утром уже была. От чересчур сложных размышлений его обычно клонило в сон, но сейчас наоборот, захотелось есть: он вспомнил, что не завтракал, да и не ужинал накануне тоже. Еда могла храниться в том же погребе, куда он спускался за вином, но тот находился в главном зале, под пристальным вниманием господина. Выйти потихоньку и попытаться поискать хоть чего-нибудь в местном леске выглядело идеей более занимательной: вряд ли удастся поймать хоть кого-то или сбежать из зачарованного места, но по крайней мере нервы Волдеморту он потреплет. Жаль, выбоина в стене была узковата, чтобы в неё протиснуться: он попытался, конечно, но потерпел неудачу. Ладно, всегда можно было выйти привычным путём, в чём он был уверен. Пусть Волдеморт хватится его вскоре и попытается отыскать его в зарослях. Он пошел вдоль по узкому заваленному всяческим странным и древним на вид хламом коридору назад; главным препятствием казалась арка, ведущая в каминный зал, мимо которой предстояло проскользнуть, но вскоре и она была позади. Он даже и не скрывался особо, просто накинул плащ на голову и быстро прошел, не смотря в сторону Господина. Но вслед за тем начались странности: во-первых, он никак не мог найти той широкой лестницы, что вела наружу. Коридор вильнул, вывел его в другой зал, не менее просторный, но ещё более обветшалый и полутемный: свет в него попадал через лестничный пролет, что вел вверх, на второй этаж, и ниоткуда больше. Стены были покрыты серыми тряпками, которые при ближайшем рассмотрении оказались кусками гобеленов. Канделябры и треноги для фонарей были сплошь черны от нагара, кубок, валявшийся на длинном столе — липкий от грязи, но едва он попробовал отцарапать её, как понял, что тот сделан не из чего иного, как из чистого золота со вдавленными в него камнями глубокого карминового цвета. Двери наружу, меж тем, нигде рядом не было. Ни даже следов её. Ни арки, ни проёма — ничего. В знакомом уже коридоре стояли рыцарские доспехи в полный рост, при виде которых Люциус рефлекторно напрягся, пока не понял, что те давно пусты. В этот раз коридор вывел его на кухню; метнулась под ноги крупная серая крыса, от которой он шарахнулся и счёл за лучшее не продолжать путешествие. На душе стало тревожно и тоскливо. Видимо, Волдеморт не хотел его выпускать, и зачаровал сам замок, и он понуро вернулся обратно. В этот раз из-за арки в главном зал его окликнул хриплый голос Господина: — Подойди сюда. Он не заставил себя просить два раза, хотя видеть его вновь вовсе не хотелось. — Вы наложили чары на замок. Теперь нельзя даже выйти! — возмутился он. — Я, кажется, не давал тебе права раскрывать рот. — Простите. — Не прощу. Иди сюда. Ближе. Что ты сторонишься? Еще час назад чуть не сам вешался мне на шею. Ладони легли на талию, забираясь под одежду, ощупывая гладкую кожу и царапая её. — Ты боишься меня? Скажи честно! Я тебе неприятен. — Никогда не знаешь, чего от вас ждать, Господин. Не знаешь, что и думать. — А зачем тебе это знать? А уж думать — это вообще не твоё, Люциус. Он выдохнул ему в лицо, и пахнуло терпким сладковатым вином. В этот раз сопротивляться не стоило. Или нет? Так или иначе, при осознании предстоящей перспективы вырваться захотелось как никогда. — Не надо! Он дернулся, попытался вырваться, и у него даже получилось — но ненадолго. Почти у выхода он запнулся о какой-то очередной хлам и упал; Волдеморт настиг его черной тенью насильно оттащил в сторону, в глубокий альков, который до того прятался за китайской ширмой с птицами и цветами. Они вдвоем упали на заскрипевшую широкую постель, и Волдеморт придавил его к ней своим весом, не давая вывернуться. Не то что бы он был крупнее или сильнее, но стальная хватка, как у удава, и усилившийся страх сыграли против Люциуса. Светлые волосы разметались по покрывалу. В светло-голубых глазах плескался страх. — Не надо? Да ну? Не пытайся убедить меня в своей невинности. Люциусу и впрямь не чужды были подобные забавы — но все они происходили давно, чуть не до женитьбы, в разгульной молодости, и тем сильнее происходящее казалось безумием. — Нет... Это правда. — А мне кажется, что ты просто хочешь продать себя подороже. Волдеморт выплюнул эти слова ему в лицо со всем возможным презрением, и Люциус не отвечал, понимая, что утреннее происшествие играло против него. С него грубо стащили одежду и задрали мантию. Кровь у Волдеморта была, видимо, также холодна, как и его руки, которые так больно заставляли встать на четвереньки и принять нужную позу. Прохладная ладонь ощупала промежность: — Кажется, я понимаю, отчего у твоей жены всегда такое недовольное лицо, — фыркнул смешливо Волдеморт. — Ах да, совсем забыл, что миниатюрный размер — признак аристократии... Верно? Затем пальцы проскользили в ложбинку между ягодиц и надавили на сжавшийся анус: — Что, неужели я буду и правда первым за весьма долгое время? Представлял тебя более склонным к разнообразию, но выходит, что жизнь благородного лорда и впрямь скучна. Ну, выгнись мне навстречу, изобрази желание. Насмешливые и колкие слова заставили покраснеть от обиды снова, и он нарочно уткнулся в подушку и сжался, решив не дать Волдеморту овладеть собой. Ему уже было даже неважно, что минутой ранее он считал, что это лишь распалит желание господина ещё сильнее. Пусть будет больно, пусть придется кричать — ничего страшного. Кто его услышит? Запахло мускусным ароматом с нотами розы. Неужели хозяин собрался использовать масло? Это было даже несколько романтично, учитывая, что тот мог изнасиловать его самым грубым образом, и он позволил себе чуть расслабиться — ровно настолько, чтобы впустить в себя два длинных пальца, размазывавших по ягодицам и внутри то самое ярко пахнущее масло.. Вторая ладонь ощупала потяжелевшие яички. — Вижу, ты заинтересовался. Презрение и насмешливость всё портили. Жаль, что хозяин так презирает его. Люциус закрыл глаза и уткнулся назад в подушку. — Не сжимайся так сильно. Будет только больнее. Пальцы покинули задний проход и растягивали сейчас стенки ануса до болезненного сильно в разные стороны, так что он дернулся инстинктивно, но сильные руки не давали вырваться. Секунду спустя место их занял твердо стоявший член. Он почти сразу протолкнулся внутрь чуть не на всю длину; Люциус вскрикнул от резкой боли, но это только распалило Волдеморта ещё сильнее. Он тихо зашипел, замер ненадолго, и продолжил медленно толкаться внутри него, глубже и глубже. Боль была такой сильной, что на пару мгновений Люциус, очевидно, потерял сознание, а когда после пощечины очнулся, хозяин продолжал насаживать его на себя c низким хриплым рыком, и осталось снова пожалеть, что он не упал в более длительный обморок. Волдеморт кончил быстро, но успел порвать его, и из ануса вытекали капли темной крови; но сил сопротивляться у Люциуса уже не было. Кровь сводила с ума, её хотелось слизывать и кусать нежную кожу дальше, и он почти силой приказал себе оторваться. В проеме арки он бросил последний взгляд на покинутое ложе: Люциус оставался лежать, с тёмным пятном у ног и спутанными светлыми волосами, закрыв глаза, будто спал — но можно было быть уверенным, что он не спал (и это было правдой). Как ни странно, стало чуть легче, и все страхи и обиды ушли: внутри было пусто. Никаких мыслей или сомнений. Может быть, потому, что он понадеялся, что основная буря позади.