Русская депрессия или Ваня сталкером стал :D

Стены и забавные, напоминающие формой гармошку колонны, были облицованы цветным мрамором, в-основном серо-желтоватым, местами чуть розовым, а вдоль коридоров с обеих сторон стены были украшены тяжелыми чеканными листами желтого металла, потемневшего от времени, с выгравированными на них с трудом узнаваемыми символами ушедшей эпохи. Однако вся эта лаконичная красота сохранилась очень плохо, скорее, оставив после себя лишь печальный вздох, намек на прежнее великолепие: потолок потемнел от гари, стены испещрены множеством надписей, сделанных краской и копотью, примитивными, часто похабными рисунками, где-то сколоты куски мрамора, а металлические листы исцарапаны. И чем ближе он знакомился с этим неучтенным «чудом света», с этим ностальгирующим по античности лабиринтом, тем глубже и беззаветней влюблялся в него. Странно, но Ивана всегда привлекали заброшенные помещения. Всегда, когда ему было плохо, он ходил по заброшенным школам, больницам, заводам и так далее. И эти помещения всегда принимали его, позволяя проникнуть в их «организм». Хотя чаще всего наслаждаться тишиной ему мешали охранники. Хотя и их понять можно, работа как-никак. Словно летучая мышь, вслепую рисующая себе пространство, он перехватывал одному ему слышимые волны. Правила безопасности и просто здравый смысл требовали держаться вместе, продвигаться медленно и осторожно, тщательно обследуя стены и пол впереди себя. Ни в коем случае нельзя было оставлять неприкрытым тыл. Пятно света от фонаря суетливо летало из стороны в сторону, словно следуя за неким невидимым гимнастом под куполом этого зловещего цирка. Ученые столетиями бережно восстанавливали ткань истории из лоскутков найденных папирусов и пергаментов, обрывков кодексов и фолиантов. С изобретением печати, с появлением газет это полотно продолжили ткать из газетных хроник типографские станки. В летописях последних двух веков не было прорех: каждый жест и каждое междометие тех, кто вершил судьбы мира, тщательно документировались. Тоскуя по прежним временам, Иван стал собирать журналы из разных заброшенных помещений, которые позволяли ему повспоминать, замечтаться. Чудесным образом сохраняется только то, что способно завладеть людской фантазией, заставить сердце биться чаще, побуждая додумывать, переживать. Захватывающая история великого героя и его любви может пережить историю целой цивилизации, вирусом внедрясь в человеческий мозг и передаваясь от отцов к детям через сотни поколений. « — Что остается после умерших? Что останется после каждого из нас? Могильные камни проседают и мшеют, и всего через несколько десятилетий надписи на них делаются неразличимыми. Даже, когда за могилами было больше некому ухаживать, кладбищенскую землю перераспределяли между свежими мертвецами. Навестить умерших приходили только дети или родители, куда реже внуки, почти никогда — правнуки. То, что было принято называть вечным покоем, в крупных городах означало лишь полувековую отсрочку перед тем, как кости будут потревожены: может быть, ради дальнейшего уплотнения, может, чтобы перепахать погост и возвести на его месте жилые кварталы. Земля становилась слишком тесной и для живых, и для мертвых. Прежде останки имели право существовать ровно столько, сколько живые помнили о тех, кому они принадлежали. Человек помнит своих родных, одноклассников, сослуживцев. Но его памяти хватает только на три поколения. На те самые пять с небольшим десятков лет. С той же легкостью, с которой каждый из нас отпускает из памяти образ своего деда или школьного друга, кто-то однажды отпустит в абсолютное небытие и нас. Воспоминание о человеке может оказаться долговечнее его скелета, но когда уйдет последний из тех, кто нас еще помнил, вместе с ним растворимся во времени и мы. Фотокарточки? Кто их сейчас еще делает? И сколько их хранили, когда фотографировал каждый? Раньше в конце любого толстого семейного альбома имелась небольшая резервация для коричневатых старинных снимков, но мало кто из листавших мог с уверенностью определить, на какой из карточек был изображен тот или иной его предок. Так или иначе, фотографии ушедших можно считать посмертной маской, снятой с их тела, но никак не прижизненным слепком с души. И потом, снимки тлеют лишь немногим медленнее тех тел, которые они запечатлели. Что же останется? Дети? Они могут быть похожи на нас. В их чертах мы можем видеть отражение наших собственных черт, чудесным образом сплавленные воедино с чертами тех, кого любили мы. В их жестах, в изгибе бровей, в гримасах с умилением будем узнавать себя. Друзья могут говорить нам, что наши сыновья и дочери будто срисованы с нас, скроены по тем же лекалам. И это якобы обещает нам некое продление нас самих после того, как мы перестанем быть. Но ведь и каждый из нас — не изначальный образ, по которому лепятся последующие копии, а всего лишь химера, пополам составленная из внешности и внутренностей нашего отца и нашей матери, точно так же, как и те в свою очередь состоят из половин своих родителей. Выходит, что нет в нас никакой уникальности, а есть только бесконечная перетасовка крошечных кусочков мозаики, которые существуют сами по себе, слагаясь в миллиарды случайных, не имеющих особой ценности и рассыпающихся на глазах панно? Стоит ли тогда так гордиться тем, что у наших детей мы видим горбинку или ямку, которую привыкли считать своей, но которая на самом деле уже полмиллиона лет странствует по тысячам тел? Что осталось после царей Египта? Что после героев Греции? После художников Возрождения? Осталось ли что-то от них — и они ли в том, что осталось? Но какое еще бессмертие остается человеку? » Конечно Иван понимал, что страны живут долгие тысяча летия и сам не был исключением. Но до чего он порой завидовал обычным людям, что иногда позволял себе думать, что и он простой человек. Что ему самому отведён свой век… «Окаменелость — вот удел и человека, и его творчества, — мелькнула у него мысль. — Только вот кто откопает?» Оказалось, его внутренний разговор может быть громче галдящей толпы, а человеческие образы, которые рисует память, бывают ярче живых людей. Больше того, прислушиваясь к себе сейчас, он начинал улавливать на дне своей души неясное, несмелое шевеление: где-то там зарождалось — или просыпалось — то, чего он так ждал и о чем просил. То, что он искал в самых опасных походах, не находя этого дома. Волей-неволей приходилось оставить размышления на цветочно-небесные темы и окунуться в простую, как табурет, реальность. Кожей, макушкой, волосками на шее он слишком ясно ощущал на себе взгляд — заинтересованный, давящий — и больше не мог противиться своим предчувствиям. Иван резко рванул вперёд, ловко перепрыгивая сломанные балки на полу и прочий мусор. Где-то вдали снова раздался скрип, на этот раз, смешанный с грохотом, который, казалось, разнёсся эхом по всей округе. « Свят, свят, свят!» — подумал Брагинский и скрылся на втором этаже. *** — Охренеть, не встать! — ругался Пруссия, потеряв свой ориентир. Без мелькающей впереди спины русского, становилось не по себе. — Что-ж, друзья мои. Если вы смотрите это, значит либо я выбрался, либо нашли мои останки. Надеюсь на первое. Немец закрепил камеру на голове и пошёл в сторону лестницы, где недавно пропал Иван. *** Надо было скорее прорваться к крыше, там на трубу и перевести дыхание. — А я ведь хотел побыть один, — печально вздохнул Брагинский и посмотрел на выбитое окно. За ним была какая-то железка. Точнее железки. Приподняв одну бровь, Иван направился туда. Как оказалось, это была запасная лестница, чтобы подниматься на крышу. Довольно хмыкнув, Россия высунулся из окна и ловко прыгнул на лестницу. Железо жалобно заскрипело под его весом, поэтому Иван не стал медлить и быстро залез наверх. Вид ночного Берлина привёл Ваню в восторг. Было и еще одно робкое чувство: будто он вернулся домой. Чем-то эти дома и улочки напоминали ему о родных городах. Брагинский расплылся в искренней улыбке. Но это был ещё не конец его пути....Знаете, всегда нужно во всем искать подвох. Даже если его нет. Даже если вам кажется, что его нет. Так будет спокойнее. — Последняя цель: труба, — кивнул он сам себе и уже было хотел пойти к трубе, как кто-то крепко обнял его сзади. «Неужели чопы?!» — промелькнула тревожная мысль в голове России и он опустил взгляд.