Русская депрессия или Ваня сталкером стал :D

Казалось — бы, что утомляющего может быть в прикреплении пластыря? Правильно — ни-че-го, если этим делом не занимается Великий. Ибо он из этого устраивал целую церемонию… Вот и сейчас Брагинский сидел и с дёргающимся левым глазом смотрел из окна такси, на быстро мелькающие, дождливые улицы Лондона, пока Гилберт яростно копался в аптечке в поисках грёбанной перекиси водорода. Вообще пруссак после того, как увидел Ивана с «опасным пулевым ранением» два дня вопил, аки счетчик Гейгера в Чернобыле. А потом долго пытался увезти русского в больницу. Но когда даже врачи сказали, что ничего серьёзного тут нет, сам вызвался заботится о Брагинском. И вот уже как неделю, немецкий орёл превратился в заботливую (не в лучшую сторону) курочку-наседку. Нет, Ивану конечно лестно, что о нём заботятся. По началу Брагинский просто веселился с этого, но потом «забота» начала надоедать, а потом уже и раздражать. Гилберт теперь таскался за ним чуть-ли не в туалет. А вчера вломился в номер и заявил, что пойдёт с Иваном на собрание и не потерпит никаких возражений. — Нашёл! — обрадовался альбинос, победно повертев бутылочкой перед носом. — Это йод. — обречённо вздохнул Иван, подперев рукой щёку. Гил задумчиво почмокав, печально вернул лекарство обратно в аптечку: — Ладно, сегодня просто пластырь поменяю. — УРА! — радостно выкрикнул Россия и заработав непонимающий взгляд немца, быстро зыркнул в окно. — Э…Это, приехали мы уже… Ура.? И не дожидаясь ответа альбиноса, выскочил из такси и осмотрел здание собрания. Шестое чувство, откалиброванное до алмазной точности всевозможными катаклизмами от неурожая до нашествия Людвига в сорок первом, вопило как Гилберт неделю назад, извещая хозяина о большой и вонючей луже впереди.Хотя учитывая то, что Брагинский пропустил 3 собрания, не отвечал на звонки, не ходил на встречи, ясен пень, что его никто по головке не погладит. Если-бы не мощный пинок со стороны президента, который итак долго закрывал на это глаза, Иван вообще бы не приходил в этот цирк. Вскоре к нему подтянулся Гилберт и наклеив чёртов чёрный пластырь на щёку славянина, похлопал того по плечу, мол, не убьют, а если и убьют, то больше их рож ты не увидишь. Россия лишь усмехнулся. Умеет Пруссия поддержать, ох, как умеет. *** Едва парни переступили порог зала, как все мигом смолкли и принялись изучать пришельцев. Если Гилберт привык быть «центром внимания», то Ваня немного засмущался и потупил взгляд в пол. Продолжалось всё это минут пять. Немец, поняв, что «тёплое приветствие» затянулось, взял за кончик рукава шинели Ивана и усадил его на стул, а сам встал сзади, опираясь на стену. Его алые глаза хищно и укоризненно блестели из тени шкафа, что странам показалось, что альбинос узнал все их грехи. — Ответишь на несколько вопросов. — сглотнул Англия, переводя взгляд на Россию. — Уже бегу за зачеткой, — зевнул славянин. — Первое. Что здесь забыл Пруссия? — спросил Германия, с осторожностью поглядывая на брата. — Я стою просто так, стену подпираю, — пожал плечами Гил. — Mon ami, где-ты пропадал всё это время? — взволнованно проворковал Франциск. — Э, — Россия и Пруссия переглянулись. — Хобби занимался… — Signor Ivan, а пластырь откуда? — спросил проснувшийся Италия и с несвойственной ему серьёзностью смотрел на Ваню. Германия даже подавился от этого зрелища. — Ну тык, во время хобби поранился… — Брагинский сделал выражение лица, аля «Какой красивый кактус стоит на подоконнике!». — Что-же это за хобби такое?! — взорвался Америка, так непривычно молчавший всё это время, что дал маленькую надежду другим странам, что обойдётся без его глупостей… Но не тут-то было. Альфреда чувствовал и очень злило то, что эта жалкая область Калининград знает, чем занимался его Ванечка все это время и возможно даже участвовал в этом. А он — Герой, красавчик, спортсмен, комсомолец, Америка, сверхдержава или по просту Альфред — нет. Особенно злило то, что вышеупомянутая Калининградская область позволила Ванюше поцарапать его замечательную пухленькую щёчку! — Когда один день похож на другой, они летят так быстро, что кажется — последний из них уже совсем недалеко. Боишься ничего не успеть. И каждый из этих дней наполнен тысячей мелких дел, выполнил одно, передохнул — пора браться за другое. Ни сил, ни времени на что-то действительно важное не остается. Думаешь — ничего, начну завтра. А завтра не наступает, всегда только одно бесконечное сегодня. Но нам незачем боятся. Потому что у нашей с тобой жизни нет определяющего счета, и судья дал нам дополнительное время. И за это время мы должны разобраться, зачем мы здесь, успеть завершить все дела, все выправить и тогда уже, приняв мяч, лететь к сияющим воротам… Делом всей жизни нельзя заниматься на полставки. Нечего кокетничать с судьбой, обещая ей непременно всецело отдаться ему чуть позже, в следующий раз… Другого раза может не случиться, и если не решится сейчас, ради чего потом быть? — с печальным вздохом рассказал Иван, а потом весело улыбнулся. — Поэтому-то я и развожу кактусы. Гилберт прыснул в кулак от последнего предложения. Умеет-же Россия так подшучивать, ох умеет. Пусть не слишком изящно (хотя кого мы обманываем), зато всегда точно и убедительно. Будто с ним фехтовали на шпагах, а он отвечал кочергой. И тогда становилось ясно, что это человек недюжинный, быстро соображающий и свободно владеющий оружием слова, не говоря уже о матчасти. Все присутствующие задумались, явно обрабатывая полученную от России информацию. Даже Альфред осуществлял какую-то активную мыслительную деятельность, ибо такого сосредоточенного лица Америки никто не видел уже… Ай, никто его вообще не видел. Разве что Англия. Но тот молчал, как белорусский партизан на допросе. — Игра слов, игра правильно построенных фраз, — тихо прошептал Брагинский себе под нос и хлопнул в ладоши. — А теперь, товарищи алкоголики, хулиганы, тунеядцы, начнём собрание!