Lock Me Up

Когда Слава прыгнул с головой в водоворот под названием «отношения с Оксимироном», — опидорасился, короче, чего ты стесняешься? — он всё равно не думал, что придётся попасть в такую идиотскую ситуацию. А вот она, родимая, нарисовалась. Вернее он: Иван, «Ваня», Охра, бэк мц всех бэк мц. «Ваня» сидит напротив с крайне сложным ебалом и сверлит Славу крайне сложным взглядом. Если бы не знать, как Мирон про него соловьем разливается: «Ох, Вано мне как брат! Ваня вообще самый крутой чувак, мой братишка! Ваньку-то я считаю своим братом от другой мамки», — можно было бы заподозрить ревность. А так — это же инцест получается. Хотя, судя по хмурому лицу Охры, он очень даже не против пусть ритуального, но кровосмешения. Мирона нет уже непозволительно долго. Слава выбирает самое похуистичное из арсенала своих выражений и натягивает на лицо, как маску. Потягивает пивко со сложным немецким названием, что ему лично купил Мирон, и делает вид, что его вообще не ебёт. Ваня в ответ на это чуть подбирается, наклоняется вперёд и шепчет — скорее шипит — почти на грани слышимости. — Если ты, сука, хоть пальцем его тронешь… Слава давится пивом, когда начинает ржать, причём настолько сильно кашляет, что Мирон лично прибегает из кухни, чтобы проверить, все ли ещё живы. Он не хлопает по спине, — «это вредно и неправильно, друг мой», — но ободряюще поглаживает между лопаток, пока чешет какую-то чушь про аккуратность и неторопливость. Слава смаргивает слёзы и сразу цепляет взгляд Рудбоя на Окси — жалобный, как у брошенной псины, такой ждущий, полный надежды, что смеяться, как и шутить «я его и хуем трогаю, веришь?» — резко не хочется. Это, получается, сколько лет он вот так таскается за явно незаинтересованным в нём Мироном и надеется? От этих мыслей становится неуютно и капельку стыдно. Особенно когда Мирон наклоняется и мажет губами по виску; Слава отодвигается, уходя от поцелуя, а Окси смеётся и треплет его по волосам: «Ваня в курсе, не строй из себя недотрогу». Ваня, может быть, и в курсе, но его вид выражает явное желание вспороть Славе — нет, Гнойному, только так и никак иначе, — брюхо и хорошенько покопаться в его кишках. Слава склоняет голову к плечу и прямо смотрит в ответ. — Ты ему как брат, типа, в курсе? Ваня дёргает уголком губ, и получившаяся улыбка выходит немного кривой. Наверное, это не совсем то, чего он ждёт. — А ты его трахаешь, — Ваня не повышает голос, но он почти звенит от сдерживаемой ярости. — Спишь, ешь, моешься, живёшь… сука. Слава разводит руками, от резковатого движения пиво почти проливается на светлый ковёр. — Я не напрашивался, знаешь ли, — Слава возвращает бутылку к лицу и делает большой глоток. — Он сам меня позвал. Наверное, не стоило этого говорить, потому что Ваня как-то резко бледнеет, а потом явно собирается драться, но, ровно как по волшебству, Мирон возвращается с тарелкой нарезки — «к пиву, Слава, ты же не алкаш?» — и мешает кровопролитию. Слава мстительно щурится, и стискивает бедро присевшего на подлокотник Окси так многозначительно, что Ваня оскаливается. Мирон тяжело, но не особенно огорчённо вздыхает, а потом как ни в чём не бывало предлагает Ване выпить.

***

— Твой «больше, чем брат» хочет тебя больше, чем надо бы. Мирон подпирает голову рукой и лениво скользит взглядом по славиному лицу. Ревность ищет или просто любуется — понять сложно. — Знаю, — голос у него такой спокойный, что даже прохладно становится. — Проблема в том, что я его нет. Слава кивает, будто соглашаясь, и перекатывается поближе к Мирону, чтобы упереться в его грудь спиной. Так немного уютнее и немного не надо смотреть в светлые глаза, абсолютно пустые при словах о человеке, который Мирона любит. Однажды, наверняка, он так же будет смотреть, когда упомянут Славу Карелина — просто набор звуков в чужом разговоре. — А Шокка — да? Вопрос мучает давно и крепко. Не то чтобы ночами не спать, но и не забывается вот так просто. — Интересуешься с какой целью? Голос Мирона у самого уха, пробирается под кожу, горячо и липко, совсем чуточку неприятно. Слава пожимает плечом, потому что не доверяет своему голосу. — Хочешь знать, ебались ли мы? Короткий, но ощутимый укус чуть ниже мочки ударяет по нервам не хуже тока. Слава крупно вздрагивает и сжимает простынь, как спасательный круг. — Что именно тебя интересует? Это ненормально до боли. Слава закусывает пальцы, когда Мирон забирается рукой в его трусы и оглаживает подтекающую головку большим пальцем. — Кто кого? Ну, Дима меня, он такой был… — неторопливое движение кистью вниз, пальцы сжаты почти так, чтобы мешать скольжению. — У нас с тобой больше равноправия, Слава. И это «Слава», тягучее и горячее, прямо в затылок, волной мурашек от хребта до копчика. Так хорошо, что больно, что дышать тяжело. Нужно больше. — Или тебя интересуют более… — Мирон хмыкает, будто подбирая слова, — …интимные подробности? Куда уж интимней. От картины за веками, где Мирон, — молодой, ещё совсем не такой заматеревший и сложный, — его, сука, Мирон под Димой, хочется зарычать, как животному. Хочется найти Шокка и хотя бы разок ёбнуть по морде так, чтобы и думать забыл своё дерьмо в интернет выплёскивать. — Забудь, Слава, это было сто лет назад. — Голос Мирона ввинчивается в создавшийся безмолвный вакуум, и Слава чуть поворачивает голову на звук. — Сейчас я тут. С тобой. Слава хотел бы что-то ответить, но в груди ком, заполнивший лёгкие. Он просто смотрит в светлые глаза напротив; просто послушно приподнимает ногу, когда Мирон просовывает между бедёр колено; просто приоткрывает рот, чтобы застонать, — и не стонет. Мирон смотрит в ответ. Не отводит взгляда, когда толкается внутрь, только облизывает нижнюю губу быстро и сипло выдыхает. Слава сжимает татуированные пальцы, всё ещё лежащие на его члене, но свой ритм не навязывает. Он вообще вряд ли что-то может навязать в этой игре. Как можно пытаться выиграть, когда не знаешь ни правил, ни поля, ни игроков? Мирон улыбается краешком губ и читает мысли Славы без особых усилий. — Боишься, что когда-то ты тоже станешь для меня пустым местом? Слава дёргается, но жёсткая хватка на горле — пальцы липкие, все в смазке — не даёт отстраниться. Мирон чуть ослабляет захват и прижимается губами к горящему уху, касается кончиком языка, отвлекая и дразня. Слава почти забывает, о чём Окси говорил. — Ничего не бойся. Мирон всегда спит, как будто подозревает в окружающих шпиона с ножом, пришедшего по его душу. Хмурится, шевелит губами, просыпается от малейшего шороха. Слава лежит в неудобной позе уже с полчаса, тело затекло, рука отнялась, но он даже не думает пошевелиться и разбудить. Смотрит на чуть разгладившееся в фазу длинного сна лицо и думает. Думает, что мог бы эту всю ебаназию обрубить ещё на корню. Собрать манатки — да вещей не так много, на самом деле: футболки да штаны — и свалить в рассвет. Представить, что всё это был длинный мокрый сон, на который не грех передёрнуть разок в душе. Только вот, когда Мирон неожиданно улыбается и перекатывается поближе, вжимаясь острыми лопатками прямо в кожу на груди, Слава не может вспомнить, где вообще дверь. И это пиздец.