Lock Me Up

Мирон пробегает глазами по твиту, устало вздыхает и откидывается на подушку. Слава рядом довольно улыбается и всхрапывает, будто уловив недовольство другого человека, а затем зарывается лицом в подушку. Забавно. Мирон ерошит волосы на чужой голове, пропускает пряди между пальцами, наслаждаясь простыми прикосновениями. Славу вообще можно по-всякому трогать, пока он крепко спит, и это немножко подкупает. Можно, например, выдумать себе, что такой спокойный сон от того, что он чувствует себя защищённым. Или просто доверяет ему, Мирону, настолько, что может вот так расслабиться. Или, что вероятнее, прибухнул перед прибытием — но это уже не так романтично. А у Мирона снова бессонница. Таблетки не помогают, только делают голову тяжёлой и неподъемной, будто набитой ватой и камнями. В глаза словно щедро сыпнули песка, но стоит их закрыть — и Мирон проваливается в душное, липкое забытье, где его преследуют какие-то мысли, но всё равно это даже и близко не сон. Он слышит, как Слава ворочается, как бормочет себе под нос что-то неуловимо матерное, слышит, как проезжает по двору машина с неприлично громкой музыкой. Выныривает из этого подобия отдыха, трёт глаза до красноты и устало вздыхает. Лежать в кровати осточертело, вставать хочется ещё меньше, поэтому Мирон снова берёт телефон и листает новости, не задерживаясь ни на одной. — Эй… — голос у Славы хрипловатый со сна. — Опять? Мирон сползает на подушке ниже, чтобы оказаться лицом к лицу, прячет телефон под подушку и чуть улыбается. Слава душераздирающе зевает и принимается шарить ладонью по кровати. Мирон догадливо подсовывает свою руку, и её тут же сцапывают чужие пальцы. — Таблетки? — Не помогли. Слава морщит нос недовольно, будто бы осуждает медикаменты за их предательство, но его лицо быстро разглаживается. Мирон терпеливо ждёт. Слава задумчиво рассматривает лицо напротив и чуть ощутимо поглаживает тонкую кожу на чужом запястье большим пальцем, рассылая по нервам маленькие заряды удовольствия. — Хочешь? Мирон не отвечает вслух, но кивает чуть заметно, переворачивается на спину, чтобы избежать цепкого, внимательного взгляда. Ему каждый раз неловко вот так: когда Слава знает, что это не особо поможет — просто утомит ещё больше, чтобы усталость не дала возможности бодрствовать; но ничего не может с собой поделать. Чужие пальцы щекотно пробегаются по рёбрам, цепляют сосок вскользь и ложатся на горло. — Не мог бы ты не делать такое лицо каждый раз? — Слава нависает над ним и едва заметно улыбается. Мирон вопросительно выгибает бровь, никак не реагируя на то, что дышать стало труднее. Не от того, что Слава давит. Просто чужая близость всегда душит, как бы он ни старался с этим бороться. — Такое жертвенное, будто я тебя насиловать собрался, — Слава тихо хмыкает и приближает лицо. — Оставь это для своих ролевых игр. Мирон машинально тянется вверх, за поцелуем, но Слава уверенно нажимает на горло, забирая чуть больше воздуха, не позволяя к себе прикоснуться. Окси сдавленно стонет и в который раз с отголосками раздражения ловит себя на том, как легко и послушно разводит ноги, реагируя на происходящее. Вообще, в первый раз Слава был в ужасе. До первой бессонницы они просто и незатейливо трахались — качественно, хорошо, до приятной усталости. И Мирон не стал бы просить, — потому что для этого всё ещё необходимо было переступить через себя, признаться в своей слабости и беспомощности, — но в ту ночь Слава так заботливо и так мягко спрашивал, чем помочь, что это вышло само собой. И он помнит, как дрожала ладонь на его горле, помнит глаза, полные ужаса, сжатые губы и пот на висках. А сейчас Слава так уверен, будто бы каждый день практикуется. Мирон улыбается, откидывает голову слегка, давая больше доступа, и Слава тут же наклоняется, мажет губами по нижней челюсти, прикасается зубами к коже, скорее обозначая укус — следы будет слишком трудно объяснить. Не команде, но всем тем, кто случайно поймает в объектив «популярного рэпера Оксимирона». Мирон выдыхает через приоткрытый рот и комкает в пальцах простыню. Слава отодвигается, смотрит внимательно и чуть напряжённо, будто выискивая в который раз ответы на свои вопросы на чужом лице. «Как ты до этого дошёл?» «Насколько далеко ты пойдёшь?» «Что будет, когда это перестанет помогать?» Вслух он их никогда не задаёт, и Мирон за это благодарен. Вообще, Слава днём и Слава ночью — как будто два разных человека. Дневной Слава скачет от дурашливости к смертельной серьезности по щелчку пальцев, и охуенно сложно иногда угадать, когда он шутит, а когда уже говорит серьёзно. Ночью же он никогда не издевается и не угорает, никогда не задаёт лишних, ненужных вопросов, не пытается насильно влезть в душу. Это не особо необходимо, потому что Мирон пускает сам. И дурного дневного и серьезного ночного Славу. Слава знает, когда нужно остановиться. Знает, до какого предела нужно сжать пальцы, чтобы Мирон начал дышать тяжело и с присвистом. Знает, чегó нужно коснуться и кáк свободной рукой, чтобы Мирона выгнуло в почти болезненном удовольствии. Слава вообще способный ученик. Ловит на раз-два необходимые знания и быстро привыкает использовать их на практике. Даже когда дело касается дрочки с удушением. Мирон устало стучит по напряженному запястью пальцами, привлекая внимание Славы. Тот выглядит огорчённым, но не сильно — скорее не от того, что ему приходится делать, а от того, что Мирону это в принципе нужно. Такая искренняя забота, на самом деле, очень подкупает. Становится как-то легче и проще, когда не нужно объяснять и оправдываться, когда кто-то просто принимает происходящее без осуждения. Усталость ложится на плечи толстым тяжелым одеялом. Песок в глазах уже не такой раздражающе-колючий, вата в голове становится более терпимой, а близость тёплого и уютного Славы выступает в роли недостающего элемента для качественного сна. Слава подтягивает Мирона к себе, обнимает поперёк груди и что-то тихо, неразборчиво шепчет в самое ухо: то ли колыбельную, то ли просто что-то бессмысленное. Мирона убаюкивает сам голос, меняющиеся интонации, тёплое прикосновение воздуха к коже. Он сжимает ладонь, лежащую на своей груди, надеясь, что выразит так благодарность. И снится ему бесконечный космос, только в нём почему-то тепло.