Обезболивающее

"Дурацкий телефон, он все продолжает трезвонить! Это крайне мешает мне и я его отключаю. Смотрю на её лицо. Она мне улыбается, и волны нежности проходят по моему телу, отдаваясь приятным теплом. На Сонином лице проявляется некая озадаченность, она забавно морщится, но этот её жест пробуждает во мне отнюдь не смех. -Что такое? - беспокойно спрашиваю я её. -Живот болит... Она касается ладонями низа живота и кожа моего лица почему-то становится красной, наверное, от воспоминаний всего того, что только что произошло между нами. -Прости.. Она смеется. -Что ты, что ты, - сквозь смех говорит она, но затем черты ее лица становятся более серьезными, голос звучит убедительно. - Ты ни в чем не виноват. Соня краснеет и я вижу, что она хочет что-то сказать, но смущается. После небольшой паузы девушка все же тихо говорит: -Мне понравилось. Я вижу как её щеки наливаются румянцем с новой силой, и нежность все больше наполняет меня.

***

Мы сидим на кухне. -Как живот? - спрашиваю я. -Уже лучше, - улыбается Соня, - хорошее лекарство. Кстати, уже вечер, надо бы проверить, ни звонила ли мне мама. Вдруг меня прошибает и какое-то странное чувство необоснованного волнения поселяется где-то глубоко во мне. -Точно, звонки! - вскрикиваю я и ударяю себя ладонью по лбу. -Эй, ты чего? - Соня видит мое волнение, она тоже встревожена, но я не отвечаю ей. Быстро бегу в комнату, включаю телефон. -Марк, что такое? Ты сам не свой.. Странное, очень странное чувство. Я волнуюсь так, будто вот-вот выйду на сцену какого-нибудь знаменитого на весь мир театра. Нет, мой страх сильнее, и я не понимаю причины этого. Я теряю контроль над собой. Начинаю задыхаться. Соня подскакивает, ищет мой ингалятор и подает его мне. Я бы поблагодарил её, может быть, даже поцеловал бы, но не сейчас. Включаю телефон, захожу в "журналы вызовов" 27 пропущенных звонков от тёти. 7 от мамы. И 1 звонок от папы. Мне хочется закричать, заплакать, вырывать на себе волосы и биться головой об стену. "Что с ними случилось?" - крутится в моей голове, пока я набираю тётю. От истерики меня удерживает лишь присутствие Сони. Чувствую себя идиотом, сумасшедшим, но не могу побороть эти странные чувства в себе. Я совершенно не понимаю что со мной происходит." - последние строчки старику давались с трудом, пелена слез застилала глаза и он смотрел на рукописный текст словно через густой туман. Руки начали дрожать и почерк становился неразборчивым, корявым, слово у пятилетнего ребенка. Старику было стыдно перед самим собой за собственные слезы, словно кто-то мог его видеть. "Надо успокоится... Надо успокоится. Чего же я, в самом деле! Мне уже под девяносто, а я плачу, словно девятилетний мальчик, разбивший коленку." - над последней своей репликой старик истерически засмеялся, затем он решил размять кости и ходил по своей небольшой квартире, приговаривая "чего же это я, в самом деле", и периодически утирая слезы. Он старался не ворошить былые времена, а когда вспоминал о той трагедии, то не в таких подробностях, как когда писал книгу, потому ему и было так больно. Не думал он, что будет так тяжело писать. Близкие друзья, когда еще были живы, спрашивали у старика, почему же он так переживает:"Столько лет прошло, а ты все плачешь каждый год. Пора бы уже смирится с этим." Поначалу, когда старик был помоложе, он частенько спорил с людьми, высказывающими такую точку зрения, но со временем он начинал понимать, что сколько не спорь, обычно каждый остается при своем мнении, и в ответ на подобные вопросы молчал, задумчиво глядя на какой-то предмет. Странная была у него привычка. Когда его спрашивали о чем-то личном или важном, он смотрел не на собеседника, а на какой-либо несуразный, самый не подходящий предмет. Иногда он даже брал что-то в руки, и внимательно рассматривал со всех сторон. Это могли быть и ножницы, и старый настольный будильник, или даже почерневшая монетка, залежавшаяся в кармане. Впрочем, это все вдруг стало неважным и все мысли словно ветром сдуло из головы нашего бедного старого писателя, а все потому, что зазвонил телефон. Старик бросился к нему, небывалое волнение вперемешку с радостью заполнило его всего. Как можно быстрее бежал он на своих старых одеревенелых ногах к винтажному деревянному столику, на котором стоял телефонный аппарат и незаконченная рукопись с поплывшими строчками в конце. -Да, я слушаю! - запыхавшимся, полным возбуждения голосом сказал старик, подняв трубку, но внезапно сник, услышав надоедливую фразу, привычную "официальную" интонацию, вместо приветливого голоса. -Это писатель Марк Макаров? -Да, он самый. - ответил он голосом, полным горечи и расстройства. -Вас приглашают на лекцию для института филологических наук...