Часть IV
9 августа 2018 г., 11:28
На другой день Разумихин встречал Родиона с самого утра. Гармония их с Прасковьей Павловной ещё не вымылась, так что Раскольникова уже ждал чай и пара к нему булочек.
Дмитрий решил, что Родю надо вывести прогуляться, а тут ещё к тому же вспомнил, что давеча обещался Порфирию написать письмо с просьбой воротить вещи, которые у старухи закладывал, остававшиеся ещё у ней. Вдоволь посмеялись они с Разумихиным по ходу сочинения письма, а когда кончили, тотчас, впрочем, довольно неспешно, отправились в контору.
Часу в одиннадцатом они уже были там и дожидались, пока их примут. Прошло, по крайней мере, около десяти минут, когда их наконец-то позвали.
— А, почтеннейший! Вот и вы… в наших краях… — начал Порфирий, протянув ему обе руки, как вдруг заметил, что вместе с Родионом вошёл ещё и Разумихин. — Ах, и ты, Дмитрий Прокофьич, тоже здесь, — протянул он дружелюбно, но как будто с едва видимым разочарованием, что не утаилось от внимания Раскольникова; Дмитрий же был как всегда весел, а потому, ничего не заметив, уже тряс Порфирия за руку.
— Да мы бумажку заскочили отдать. Об вещах-то Родькиных, — и он вынул из кармана сложенный вдвое листок. — Так написано аль переписывать?
И чуть не прыснул, вспомнив изначальную версию сей записки. Порфирий Петрович с минуту вчитывался в неровные буквы, выведенные, всё же красиво, но очень уж размашисто, и поднял голову, улыбаясь какой-то странною улыбкой.
— Много интересных изречений о моей матушке я отсюда почерпнул, господа, — сказал он, помахав бумажкой. — Как, впрочем, и о некоторых филейных частях моего тела.
Разумихин больше не мог сдерживать смех, а потому дал себе волю. Раскольников же, отчаянно краснея и конфузясь, (хотя тоже не особо уже сдерживаясь) вырвал из руки Порфирия листочек и тут же развернул. На листке, однако, вопреки ожиданиям Родиона, не было ничего из того, что они с Разумихиным написали в черновом письме. Теперь уж настала очередь Порфирия Петровича заливаться хохотом. Заметив недоумённый взгляд Дмитрия, Раскольников молча, но с весёлою улыбкой, протянул ему бумажку.
— Эк, Порфирий, хитрый лис! — вскричал весело Разумихин, отрываясь от чтения. — Провёл, признаю, признаю!
— Вы уж меня извините, батюшка, — обратился он к Раскольникову, не имея, впрочем, никакого виноватого вида. — Но уж больно пошутить люблю-с.
Родион ему улыбнулся, но уже как-то настороженно, вспоминая, где и перед кем находится.
— Ну вот нам и пора, — вдруг переменившись неожиданно для себя самого в тоне сказал он. — Прощайте-с.
— Постойте вы, Родион Романович, куда же вы спешите?
— Так дело у нас! — вмешался вдруг Разумихин. — На похороны чиновника Мармеладова нам надо.
Видно по нему было, что только что Порфирий сдержал раздосадованный вздох.
— Задержитесь минуток всего на пять, — обратился он к Раскольникову. — Ну так, по-дружески. Садитесь, садитесь, батюшка, что ж вы стоите-то. А вы курите? Есть у вас? Вот-с, папиросочка-с…
Родион медленно сел, стягивая с головы фуражку и обмениваясь быстрым взглядом с Разумихиным. Порфирий как будто бы только сейчас вспомнил, что они не одни и обернулся к нему.
— А ты, Дмитрий Прокофьич, изволишь покинуть нас на время? Я надолго не задержу…
— А что такого, об чём при мне обмолвиться не можете? — удивился вдруг Разумихин и даже как-то насторожился.
— Следственные дела-с, — усмехнулся он. — Я между тем слышал, что тебя Заметов разыскивал…
Услышав эту фамилию Разумихин вдруг всполошился.
— Заметов? Это ещё зачем?
— Почём знать? Я не справлялся, хе-хе-хе!
— Ну, брат, я тут неподалёку буду, подожду! — крикнул Разумихин Родиону уже у дверей и мгновенно исчез. Раскольников же ещё больше нахмурился.
— Вы ведь в юристы готовитесь, Родион Романович? — замельтешил снова Порфирий, как только закрыл за Дмитрием дверь.
— Да, готовился…
— Ну, так вот вам, так сказать, и примерчик на будущее, — то есть не подумайте, чтоб я вас учить осмелился: эвона ведь вы какие статьи о преступлениях печатаете! Нет-с, а так, в виде факта, примерчик осмелюсь представить, — так вот считай я, например, того, другого, третьего за преступника, ну зачем, спрошу, буду я его раньше срока беспокоить, хотя бы я и улики против него имел-с? Иного я и обязан, например, заарестовать поскорее, а другой ведь не такого характера, право-с; так отчего ж бы и не дать ему погулять по городу, хе-хе-с! Ведь засади его не вовремя, так ведь я, пожалуй, сам у себя средства отниму к дальнейшему его обличению, а почему? А потому что я ему, так сказать, определенное положение дам, так сказать, психологически его определю и успокою, вот он и уйдет от меня в свою скорлупу: поймет наконец, что он арестант.
От давешней уверенности Раскольникова не осталось ни следа. Огорошенный словами Порфирия, он сидел, плотно сжав губы, да и сам как-то даже съёжился, проклиная Разумихина за то, что тот его оставил.
— …Прекомические иногда случаи случаются, — продолжал говорить Порфирий да в таком тоне, как будто Раскольников подавал явные знаки заинтересованности, (коих совсем не было). — Да оставь я иного-то господина совсем одного: не бери я его и не беспокой, но чтоб знал он каждый час и каждую минуту, или по крайней мере подозревал, что я всё знаю, всю подноготную, и денно и нощно слежу за ним, неусыпно его сторожу, и будь он у меня сознательно под вечным подозрением и страхом, так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам придет да, пожалуй, еще и наделает чего-нибудь, что уже на дважды два походить будет.
Родион так и похолодел. Злоба и обида уже накрывали его с головой.
«Ну уж очень явные подсказки, Порфирий Петрович, очень. И фамильярничает и как будто за друга считает. Но я знаю, что за игру вы ведёте-с. Подозревает, а ведь мучает, мучает!» — думал он, а Порфирий всё продолжал.
— Да пусть, пусть его погуляет пока, пусть; я ведь и без того знаю, что он моя жертвочка и никуда не убежит от меня! Я вам со всей откровенностью скажу: остроумие, по-моему, великолепная вещь-с; это, так сказать, краса природы и утешение жизни, и уж какие, кажется, фокусы может оно задавать, так что где уж, кажется, иной раз угадать какому-нибудь бедненькому следователю! Да натура-то бедненького следователя выручает-с, вот беда! Он-то, положим, и солжет, то есть человек-то-с, частный-то случай-с, incognito-то-с, и солжет отлично, наихитрейшим манером; тут бы, кажется, и триумф, и наслаждайся плодами своего остроумия, а он — хлоп! да в самом-то интересном, в самом скандалезнейшем месте и упадет в обморок…
Побелевший уже от гнева и ужаса Раскольников во все глаза смотрел на Порфирия. Казалось, ещё чуть-чуть и он сам выкрикнет: «Да, я убийца! Это вы хотели услышать? Это?». И во всех красках и в подробностях начнёт описывать своё злодеяние, да ещё приукрасит слегка, чтоб интереснее было, а сам опомнится уже только в цепях, на каторге. Но вдруг дверь распахнулась, а на пороге появился разгневанный Разумихин.
— Ты что же над ним делаешь? — вскричал он. — Следователь, тоже мне!
Родион был ни жив, ни мёртв. Пустым взглядом следил он за горячащимся Дмитрием.
— Помилуй, Дмитрий Прокофьич, я всего лишь излагал свои методы, ничего более…
— Вздор! — снова крикнул Разумихин, подхватывая еле живого Раскольникова. — Мучаешь ты его, вот и всё! Изверг, изверг самый настоящий! Пойдём, Родька, подымайся. Да вот, фуражку не забудь, пойдём.
Так под руку и вывел. Отпустил уже только когда вышли на улицу.
— Вот негодяй, паршивец! — всё не мог успокоиться Разумихин. — Прижать бы его так, по-родственному!
Раскольников был угрюм и мрачен, ровно как грозовая туча.
— Он знает, Дима, знает. Всё-то он уже понял, только от меня это услышать хочет… — тихо сказал он.
Слова его подействовали на Разумихина отрезвляюще, и тот сбавил тон.
— Ну и что ж? Я тебя, Родя, в обиду не дам, так и знай! Пусть только попробует подойти, у него ж против тебя ничегошеньки-то и нет! Ни фактов, ни улик. Так что ты это, выше нос, а ту фуражка упадёт!
И Раскольников даже слегка улыбнулся, как вдруг его неожиданно осенило.
— А ловкий ты спектакль развёл, брат! Не ходил к Заметову ведь, я прав?
Разумихин гордо улыбнулся.
— За дверью стоял, выслушивал вас. Чёрт с ним с этим Заметовым!
И сейчас Родион собирался снова почувствовать облегчение, но почему-то вместо него явился стыд.
«Ведь они из-за меня-то поссорились! — думал Раскольников. — А для Димы этот вот разодетый вроде бы много значит…».
— А может, всё ещё хочешь сходить? — тихо, надеясь, что Разумихин всё же не услышит, спросил он.
Но Дмитрий услышал.
— Нет, брат, с ним кончено. Он, может, и замечательный, (тут он глубоко вздохнул), но того не стоит. Пусть там и остаётся.
И Раскольников как-то машинально положил ему руку на плечо в успокаивающем жесте. Разумихин тут же улыбнулся, и они зашагали к Катерине Ивановне: похороны они пропустили, но на поминки ещё успевали.
Утро, последовавшее за роковым для Петра Петровича объяснением с Дунечкой и с Пульхерией Александровной, принесло свое отрезвляющее действие и на самого Петра Петровича. Он, к величайшей своей неприятности, принужден был мало-помалу принять за факт, совершившийся и невозвратимый, то, что вчера еще казалось ему происшествием почти фантастическим и хотя и сбывшимся, но все-таки как будто еще невозможным. Заскрежетав зубами, Петр Петрович тут же назвал себя дураком — про себя, разумеется.
Приготовления к поминкам в комнате Катерины Ивановны завлекли отчасти его любопытство. Он кой-что и вчера еще слышал об этих поминках; даже помнилось, как будто и его приглашали. Он узнал, что поминки будут торжественные, что приглашены почти все жильцы, что приглашен даже Андрей Семенович Лебезятников, несмотря на бывшую его ссору с Катериной Ивановной, и, наконец, он сам, Петр Петрович, не только приглашен, но даже с большим нетерпением ожидается, так как он почти самый важный гость из всех жильцов.
Все эти факты и сведения подали Петру Петровичу некоторую мысль, и он прошел в свою комнату, то есть в комнату Андрея Семеновича Лебезятникова, в некоторой задумчивости. Дело в том, что он узнал тоже, что в числе приглашенных находится и Раскольников.
— Я никак не ждал, что эта нищая дура усадит на поминки все деньги, которые получила от этого другого дурака… Раскольникова, — говорил Петр Петрович Лебезятникову. — Даже подивился сейчас, проходя: такие там приготовления, вина!.. Позвано несколько человек — черт знает что такое! — продолжал он, наводя на этот разговор как бы с какою-то целию. — Что? Вы говорите, что и меня приглашали? — вдруг прибавил он, поднимая голову. — Когда же это? Не помню-с. Впрочем, я не пойду. Что я там?
— Я тоже не намерен идти, — сказал Лебезятников.
— Еще бы! Собственноручно отколотили. Понятно, что совестно, хе-хе-хе!
— Кто отколотил? Кого? — вдруг всполошился и даже покраснел Лебезятников.
— Да вы-то, Катерину-то Ивановну, с месяц назад, что ли! Я ведь слышал-с, вчера-с… То-то вот они убеждения-то!.. Да и женский вопрос подгулял. Хе-хе-хе!
И Петр Петрович, как бы утешенный, принялся поправлять свои кудри.
— Это всё вздор и клевета! — вспыхнул Лебезятников, который постоянно трусил напоминания об этой истории. — И совсем это не так было! Это было другое… Вы не так слышали; сплетня! Я просто тогда защищался.
— Хе-хе-хе! — продолжал злобно подсмеиваться Лужин.
Вся глупость состояла в том, что Андрей Семенович действительно сердился. Лужин же отводил на этом душу, а в настоящую минуту ему особенно хотелось позлить Лебезятникова.
Раскольников и Разумихин явились уже к двенадцати. Они раскланялись с Катериной Ивановной, извинившись за то, что не смогли быть на похоронах из-за одних непредвиденных совершенно обстоятельств, а также приятно удивились, увидев на поминках и Дунечку, приглашённую, разумеется, по рекомендации Сони. Раскольникову особенно было приятно видеть, что сестра его взяла уже Сонечку под своё крыло и помогала всем, чем могла, попутно её поддерживая и даже веселя иногда. И ей одной Соня тогда рассказала, как замечательно поступил Пётр Петрович, отдавший ей, так сказать, благотворительно десятирублёвый билет. Дуня насторожилась, но виду не подала: до времени решила никого не беспокоить.
Катерина Ивановна же была без меры рада хотя бы трём приличным гостям, которые так замечательны были на общем фоне бедности и пошлости, воцарившихся на поминках. А вот Сонечка вела себя не в меру беспокойно: видимо, предчувствовала, что что-то в скором времени должно случиться. И действительно, очень скоро между Катериной и хозяйкой квартиры вспыхнула ссора. Петр Петрович — как всегда вовремя появившийся — наблюдал за этим с холодным спокойствием.
— Петр Петрович! — закричала Катерина в отчаянии, — защитите хоть вы!
— Позвольте, сударыня… Позвольте, позвольте, сударыня, — отмахивался тот, — в ваших беспрерывных распрях с Амалией Ивановной я участвовать не намерен-с… Я по своей надобности… и желаю объясниться, немедленно, с падчерицей вашей, Софьей… Ивановной… Кажется, так-с? Позвольте пройти-с…
От слов его Соня как-то вся съёжилась, у Дуни же в глазах сверкнул гнев. Раскольников с Разумихиным тоже уже насторожились.
Петр Петрович же, обойдя бочком Катерину Ивановну, направился в противоположный угол, где находилась Соня.
— Софья Ивановна, — начал он, обращаясь прямо к чрезвычайно удивленной и уже заранее испуганной Соне, — со стола моего, в комнате друга моего, Андрея Семеновича Лебезятникова, тотчас же вслед за посещением вашим, исчез принадлежавший мне государственный кредитный билет сторублевого достоинства. Если каким бы то ни было образом вы знаете и укажете нам, где он теперь находится, то, уверяю вас честным словом, и беру всех в свидетели, что дело тем только и кончится. В противном же случае принужден буду обратиться к мерам весьма серьезным, тогда… пеняйте уже на себя-с!
Совершенное молчание воцарилось в комнате. Соня, мертво-бледная, смотрела на Лужина и ничего не могла отвечать. Она как будто еще и не понимала. Прошло несколько секунд. Дуня, сидевшая рядом, взяла её за руку и с сочувствием посмотрела в её светлые глаза.
— Ты что же, Соня, — тихо сказала Дунечка. — И вправду брала?
— Я не знаю… Я ничего не знаю… — слабым голосом проговорила наконец Соня, от чего у Дуни тут же защемило в груди. Ей и без того было жаль бедную девушку, но данное обстоятельство переходило уже всякую черту.
— Нет? Не знаете? — холодно переспросил Лужин и еще несколько секунд помолчал. — Подумайте, мадемуазель, — начал он строго, но всё еще как будто увещевая, — обсудите, я согласен вам дать еще время на размышление…
Дунечка не могла уже больше этого выносить; она тут же поднялась и как бы загородила собой Сонечку, намереваясь во что бы то ни стало её защитить.
— Что за вздор, Петр Петрович, — спокойно сказала она, — вы смеете обвинять эту девушку в преступлении?
— Смею-с, — отвечал тот, пряча ехидную улыбку.
— Я ничего не брала у вас, — прошептала в ужасе Соня, — вы дали мне десять рублей, вот возьмите их. — Соня вынула десятирублевую бумажку и протянула руку Лужину.
— А в остальных ста рублях вы так и не признаетесь? — укоризненно и настойчиво произнес он, не принимая билета.
— Она не признается, потому что ничего не взяла у вас, — Дунечка сделала угрожающий шаг по направлению к Лужину, так что он даже отшатнулся.
— Вы так уверены, Авдотья Романовна? — продолжал ехидствовать Лужин. — А если обыскать-с?
Дуня надменно фыркнула, но всё же подошла к Сонечке.
В этот момент в поле зрения появились Раскольников с Разумихиным, так что Лужин разозлился ещё больше. Оба молодых человека были готовы в любой момент расправиться уже с Лужиным, но встретились вдруг взглядами с Дуней, ясно дававшей понять, что она готова разобраться с ним сама. Она вывернула молниеносно оба Сониных кармана, как вдруг с ужасом вытряхнула из правого сторублевый билет. Бумажка, описав в воздухе параболу, упала к ногам Лужина. Это все видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя пальцами с пола, поднял всем на вид и развернул.
Теперь уже Дмитрий с Родионом быстро подбирались к Лужину, расталкивая толпу. Петр Петрович искоса посмотрел на Раскольникова. Взгляды их встретились. Горящий взгляд Раскольникова готов был испепелить его. Но тут общий гогот нарушил высокий голосок Дуни.
— И вы правда думаете, что я в это поверю? — вскричала она. — Да вы же сами ей её и подложили, не так ли?
Петр Петрович уставился на неё с весьма округлёнными глазами. И всем было видно, что он никак не ожидал такого исхода.
— Никак нет-с, Авдотья Романовна, я только… — замялся он.
— Как это низко! — раздался вдруг громкий голос в дверях.
Петр Петрович быстро оглянулся.
— Какая низость! — повторил Лебезятников, пристально смотря ему в глаза.
Петр Петрович даже как будто вздрогнул. Это заметили все. Лебезятников шагнул в комнату.
— Что это значит, Андрей Семенович? Про что такое вы говорите? — пробормотал Лужин.
— То значит, что вы… клеветник, вот что значат мои слова! — горячо проговорил Лебезятников, строго смотря на него своими подслеповатыми глазками. Он был ужасно рассержен. Дуня так и впилась в него глазами, как бы подхватывая и взвешивая каждое слово. Опять воцарилось молчание. Петр Петрович почти даже потерялся, особенно в первое мгновение.
— Вы… — тихо, но отчётливо проговорила Дуня. — Да как у вас духу хватило? Взрослый человек, а занимаетесь невесть чем! Ну какой вздор!
У Лужина не осталось слов. Всё что он мог — хватать ртом воздух и оглядываться вокруг, стараясь не смотреть в глаза рассвирепевшей Дунечки.
— Если это в-вы мне? — начал он, заикаясь, — да что с вами? В у-уме ли вы?
— Я-то в уме, а вот вы так… мошенник! Ах, как это низко! Думали, так просто всех обмануть? Тогда вы ещё и глупец! — на лице Дуни отразилась небывалая гримаса гнева.
Губы Лужина подрагивали. Его взгляд метался из одного угла в другой. Наконец он, окинув последним взглядом помещение, весь подобрался и буквально выбежал из комнаты. Раскольников хотел было броситься за ним, но Разумихин положил ему руку на плечо, останавливая.
Соня бросилась к Дуне и зарыдала. Страх, смущение и негодование смешались в ней и тут же вылились наружу слезами. И не только Лужин был тому причиной. Она считала себя недостойною даже взглянуть на Дуню, которая сейчас защищала её собственной грудью. Прекрасный образ Дуни, когда та откланялась ей с таким вниманием и уважением во время их первого свидания у Раскольникова, с тех пор навеки остался в душе ее, как одно из самых прекрасных и недосягаемых видений в ее жизни, и уж, конечно, она не могла подумать, что такая девушка будет даже сидеть рядом с такой, как Соня. Дуня же, напротив, восхищалась кротостью этой девушки, а уж особенно теперь; с чувством радостного облегчения обнимала она её и гладила по голове. Вокруг снова поднялась шумиха. К Соне подбежала Катерина Ивановна.
— Ах, Сонечка, — шептала она, — я бы ни за что не поверила, что ты на такое способна.
Она вдруг обратила свой взгляд на Дуню и горячо проговорила:
— Тебя к нам сам Бог послал, не иначе, — и обняла обеих.
***
Пусть они теперь по разные стороны***
С тех пор прошло несколько дней. Всё это время Раскольников с Разумихиным почти не расставались, только что не жили вместе. Днями они гуляли по Петербургу, а вечерами собирались у кого-нибудь в гостях. Родион погружён был в беззаботное времяпрепровождение, однако ни на миг его не отпускала мысль. Одна мрачная мысль. С каждым днём какое-то странное назойливое беспокойство возрастало в его душе. И поначалу он гасил его весёлыми разговорами и ужинами. Но чем дольше он жил с ним, тем больше тревога брала над ним власть. Она душила его, сжимала грудь и не давала дышать. Каждый судорожный вздох его был наполнен болезненным беспокойством. Он часто и много думал об этом. И всегда приходил к неутешительному выводу — искупить вину он сможет только страданием. И его самого коробило от этих мыслей да так, что он уже вновь начинал себя ненавидеть. Но всё чаще снилось ему, как стоит он на коленях перед Порфирием и сознаётся во всём. И он вскакивал среди ночи и протирал мокрые от слёз глаза. Он увядал по дням, странный туман обволакивал его временами. Он путал события и следствия из них, иногда не помнил, как пришёл домой, с кем говорил и об чём. Потом всё чаще начал молчать; ответом на прямые вопросы, обращённые к нему, служил его тяжёлый и тусклый взгляд. И все это видели и не могли понять, в чём дело. Винили снова болезнь, погоду; а Разумихин знал. Знал и не мог ничего сказать, ничего сделать. Были же, однако, и дни прозрения. Раскольников становился смешлив и по временам весел и остёр на язык. И как только появлялась надежда, что теперь так будет всегда, Родион вновь проваливался в забытье наяву. Он и сам замечал это об себе. И знал, как тяжело теперь Разумихину. И, как только возвращалось к нему сознание, приходил к нему и разговаривал с ним ночь напролёт, обнадёживал и успокаивал. Верно поэтому Дмитрий тогда не запил, хоть и много раз порывался, останавливаясь каждый раз через силу. Они несли теперь этот крест вместе, но Раскольников ясно видел, что им не хватит сил, нужно что-то делать, пока ещё тьма не обволокла их полностью, пока есть ещё в их сердцах огонь жизни, желание бороться и жить. — Я, однако ж, так не могу, — говорил он Разумихину. — Надо признаться. — Ты что, Родька, очумел? Тебя в Сибирь сошлют! — хмуря брови, спорил тот. — Знаю, — отвечал Родион понурив голову. — Но не могу с этим жить, Дим, сил нет. Напрасно лишь тебя и себя мучаю, напрасно… И Дмитрий как всегда обнимал его, понимая, что в один прекрасный день, он не сможет удержать Раскольникова, и тот пойдёт в полицию. Понимание это бесконечно пугало и терзало его; иногда он не спал ночами, мучаясь ужасно мрачными мыслями. «Да как же я его в острог отпущу? — думал он. — Погубит он себя, погубит! А коли справится и выйдет, так то уже совсем не он будет, а кто-то другой, замученный, сломанный и потухший. Я-то посильнее его буду…». И вдруг он всё решил. Понял, что уже знает, как поступит; как будто всегда знал. Тёплым июльским утром Разумихин вышел от себя и, как обычно, направился в каморку к Раскольникову, который в эту ночь захотел уединиться. Сердце Дмитрия отчаянно стукалось о рёбра; он что-то предчувствовал. Решимость вперемешку с усталостью копились в душе Родиона, и рано или поздно это должно было дать о себе знать. Так почему не сегодня? Когда Разумихин вошёл, Раскольников уже не спал, а сидел на краю своего дивана, свесив ноги, и разглядывал пол. Услышав скрип входной двери, он резко поднял голову на вошедшего. Разумихин даже слегка отшатнулся. — Присядь, — тихо сказал Родион, отводя взгляд и указывая на стул, стоящий против него. — Родь… — начал было Разумихин в отчаянной попытке избежать этого, но Раскольников перебил его своим молчаливым взглядом. В нём читалось столько решимости, смирения, страха и отчаяния, что Дмитрий понял — Родион не отступит больше ни на шаг. Он всё обдумал. Он готов. Разумихин сел. — Ты знаешь, Дим, не так я думал это кончить. Вчера, признаться, шёл по мосту и всё на воду глядел. От чего ж, думал, не исход? И что-то вдруг такое мерзкое окатило меня. Пробрало до внутренностей, до костей… Я просил вчера уединения и хорошо им распорядился. Разумихин напряжённо вслушивался в каждое слово. В глубине души он надеялся, что Родион собирается растянуть этот монолог навсегда. А он будет сидеть и слушать. Всё, что угодно, только бы он не вставал более с места; потому что дорога у него теперь одна. — В раздумьях провёл я ночь, — продолжать Родион всё тем же странно-потерянным тоном. — И, кажется, ещё тысячу провесть могу, пока не откроется горячка. Но довольно! — он вдруг поднялся (и Дмитрий вдруг тоже) и посмотрел на Разумихина странным взглядом. — Прощай, брат. Позволь проститься с тобой, как свободный со свободным. Подай руку-то, подай, не бойся! И Разумихин действительно вдруг посмотрел на него с практически суеверным ужасом. Вот оно — то, что он так долго и тщательно планировал. Наяву, не в грёзах уже, вот оно. Ни шагу назад, не теперь. Он не подал руки, только круто повернулся и бросился вниз по лестнице. «Быстрее, быстрее, — подгонял он себя. — Нельзя передумать, нельзя! И не догонит: кратчайший путь знаю!». Раскольников с мгновение провёл в ступоре. В ясной его голове вдруг мелькнула идея. Он только и успел подумать одно отчаянное «Нет!» и тотчас метнулся за Разумихиным. Однако физическое постоянное нездоровье и слабость давали о себе знать, а потому он застал Разумихина только в кабинете Порфирия, сидящим пред ним на стуле. —…Да, я и Лизавету Ивановну убил. Тем же топором. — Нет, дурак, что же ты творишь! — заорал Раскольников и кинулся к Дмитрию. Разумеется, Разумихину не составляло труда выдать себя за убийцу, ведь он знал всё до мельчайших подробностей, которые в полубреду наяву ему поведал сам Родион. — Всё в порядке, Родя, можно больше меня не прикрывать, — с грустной полуулыбкой сказал Разумихин, поднимая глаза. Это были глаза приговорённого, без надежды на чудесное спасение. Раскольников только тяжело осел на рядом стоящий стул и схватил Дмитрия за руку. — Что ж, брат, от тебя я этого никак не ожидал. Но для чего? — с странною досадой спросил Порфирий. Родион сжал ему руку, но Разумихин продолжал спокойным тихим голосом: — Денег хотел. — Так почему не забрал? — Испугался. Он практически пересказывал слова Раскольникова, от чего тому становилось дурно. Порфирий Петрович резко сел на свой стул и быстро и тихо заговорил: — Да зачем же ты его покрываешь? — кивнул он в сторону Родиона. — Я же вижу, что ты ни при чём! Разумихин только покачал головой и грустно улыбнулся. — У тебя против него ничего нет, а я сам пришёл, признался. Давай, арестуй меня уже и дело с концом. Голос его едва слышно предательски дрогнул. — Подумай, на что ты идёшь. Подумай, ради чего ты свою жизнь губишь! — с чувством проговорил Порфирий. — Я всё давно решил, брат. Уже всё обдумал, — усмехнулся Дмитрий. — И решения своего не изменю. Порфирий нехотя встал со своего места. — Надобно будет заявление написать. — Я напишу. — Дайте нам минуту, — ровным тоном вдруг попросил Раскольников. — Что ж вы, не нагулялись ещё? — слегка раздражённо и как-то устало проговорил Порфирий. — Пожалуйста, — Разумихин внимательно посмотрел на него, — ради меня. Тот постоял и подумал, наконец ответил, не меняя тона и выражения лица: — Тьфу ты, чёрт, ладно, одна минута, — сказал он и вышел вон, закрыв за собой дверь. — Разумихин, будь ты проклят! Что ты натворил, гуманист чёртов! — закричал Раскольников, захлёбываясь воздухом, только что остались одни. Дмитрий молчал и прятал взгляд, не в силах будто бы смотреть на стоящего перед ним. — Ну кто тебя лезть просил? Кто? Не твой это грех, мой! Только я за него отвечать должен, никто другой и уж совершенно не ты! Да посмотри за кого ты себя мучаешь! За меня! За такого меня! За злого, мстительного, завистливого и подлого… за убийцу… Он всё метался по комнате, то опираясь на стол, то подходя к окну, то к Разумихину, останавливаясь иногда как бы в исступлении, а через секунду вновь срываясь с места. — Да и как ты мог меня тогда обнимать? За что? За то, что я сам не вынес и на другого пришел свалить: «страдай и ты, мне легче будет!»? — Так, а как же? — усмехнулся вдруг тихо Разумихин и поднял глаза. — Полюбил ведь тебя, дурака-то. Раскольников застыл перед ним, как громом поражённый. Только сейчас осознание молнией мелькнуло в нём. И все чувства вдруг вполне охватили его: и страх, и радость, и горечь и нежность. Мелкая дрожь пробежала по всему телу его, будто в лихорадке. Гнев и негодование сменились отчаянием и почему-то… надеждой. Одно долгое, вечное мгновение вглядывались они друг в друга. — Я за тобой пойду, — тихо, но решительно наконец проговорил Родион. — Не оставлю, не могу оставить! — Ну уж нет, Родька, не пущу! — Разумихин вскочил вдруг на ноги, хмуря брови. — Я же для тебя сделал это, чтобы ты жил свободно! — Не нужна мне такая свобода, — отрезал Раскольников. — Я тебя не брошу. Куда ты, туда и я; вместе пойдём, теперь только вместе. Я ведь… я тоже… Не договорив, он отвёл глаза в пол. Он всё ещё боялся, хотя всё, что нужно, уже было сказано. Во взгляде его вдруг сверкнула решимость; недолго думая, он обеими руками схватил Разумихина за воротник пальто и притянул к себе. Никто из них не знал, сколько длился этот сладостный момент, но прервал их грубый голос Порфирия, послышавшийся из-за двери: — Минута вышла! Выметайтесь, голубчики!
