Чредой подкупольных перипетий

неделей ранее       Тренировки проходят стабильно хорошо, и Слава уже понимает, насколько многому научился, насколько сильнее стал. И так непривычно не ощущать трясущийся жирок при беге, одышку после пятого километра, слабость в мышцах. Теперь он подтянутый и спортивный, совсем не тот слабый и нерешительный подросток, и чувство собственной значимости и весомости начинает постепенно приходить.       И это здорово помогает, кстати. В группе пошли ненужные слушки, после того как Фаллен немного с Охрой начал общаться и даже как-то подсел к нему во время обеда, а Слава с Федоровым фразами во время тренировок перебрасываться. Ребята у них недалекие, многого для подозрений им не надо, а претензии они привыкли предъявлять единственным известным им способом — мордобоем.       После работ их с ребятами, уставших и потных, (а сюда приплели практически всех: и Букера, и Замая, и СД, трогать которых не стоило) зажимают в тени одной из недостроек бедного района. Фаллену Охра опять дал тройную норму, так что тот выдохся, как собака, да и остальные порядком устали. Выяснять отношения сейчас совершенно не хотелось, а хотелось завалиться спать.       Рядом с их ребятами — какая-то местная шпана, просто чтоб было для поддержки в таком важном вопросе, как справедливое наказание пидоров. Так и объявляют, а Славу смех продирает, и, сдерживая ржание, он пытается объяснить, что все это — какая-то ошибка, да и сам понимает, что такое обвинение — лишь предлог, а причины здесь совсем иные.       Но его веселья никто не разделяет. Парню очень бы хотелось замять все это дело поскорее и выпить вместе кислого пива, закрепляя союз. Но мрачные выражения лиц и его друзей, и врагов подтверждают, что такой исход маловероятен.       Потасовка начинается внезапно и продолжается в классическом дворово-гопарьском стиле. Кто первый начал — непонятно, но Славе и не до этого. Ему уже разбили губу, кровь капает на льняную рубашку, стекая по шее, но и он в долгу не остался, привычными движениями сметая с ног обидчиков. Рядом уже оттесняют его ребят. Пусть они и были достаточно неплохи в личных показателях, но толпа массой превосходит. Когда Слава понимает, что неизвестно, выберутся ли они вообще живыми, дерущихся решительно растаскивает появившийся из ниоткуда Охра.       В полутьме вечера рядом с развалинами он смотрится очень гармонично, но и устрашающе, так, что глаз не отвести. Славу мало волнует, но он вдруг замечает взгляд Ванечки — бесстрашный, прямой и сверлящий. На Охру смотреть так вообще опасно, но Светло будто и про боль забыл, а ведь лодыжку вывихнул, неудачно упав. Неподалеку стоит Федоров, молча за всем наблюдая. Охра отходит к нему, и после коротких переговоров решено было отправить всех по корпусам, а уже завтра разобраться на свежую голову. Утро вечера мудренее, как говорится.       Недовольные побитые встают и плетутся в сторону зданий. Слава, сам немало пострадавший, пытается помочь Светло — тот совсем идти не может. Они плетутся совсем в конце, все больше отставая, и стоит только остальным свернуть за угол, как Слава слышит мягкий приказ. — Карелин, — капитан подходит к нему, голос у него раздраженный и злой, но больше — усталый. — Вы сейчас идете за мной. — А как же Ваня? — Слава робеет, видя неясный огонь в глазах Федорова и тут же добавляет, пытаясь звучать убедительно, — Он ногу вывихнул. — Вань, позаботишься? — Охра молча кивает, тенью выскальзывает у капитана из-за спины и тут же подхватывает Светло, мягко отбирая его у Славы.       Ванечке даже спокойнее становится, ведь Охра в обиду не даст, разве что сам навредить может еще как.       Мирон смотрит за тем, как уходят Ваня с Ваней, запоздало думает о том, что Охра как-то несвойственно ему аккуратен. В голове у капитана каша творится и главное сейчас — разобраться, что происходит.       Слава робко стоит, зажавшись, и эта искренняя робость так резко контрастирует с намечающимся синяком на скуле, кровью на лице засохшей. Виктимный мальчик-зайчик, не иначе. С этим зайчиком они идут до штаба, который давно уже заменил Федорову забытую и пылившуюся квартиру. Мирон неспешно и аккуратно промывает ссадины и раны перекисью, стирает кровь с лица, пока Слава, сконфузившись, спокойно сидит на скрипящем диване. — Больно? — участливо спрашивает Мирон, когда парень шикает и морщится. — Терпимо, — неловко улыбается и думает о том, что капитан вовсе не жестокий — скорее, жесткий, а так вполне внимателен и заботлив, когда ситуация того требует. Наконец Федоров заканчивает и отходит к столу, убирая перекись в служебную аптечку. — Ну и в чем проблема? — говорит тихо и спокойно, но эта умиротворенность — лишь видимость. Одно неправильное слово, и от спокойствия следа не останется. — Поссорились немного, — хмурится парень, когда ранку начинает особенно сильно пощипывать. — Забудем об этом?       В комнате вопрос повисает тяжелой тишиной. — Нет, блядь, не забудем. — запальчиво чеканит слова капитан, — Вам всем надо урок преподать, а то заигрались и зажрались. Вы здесь не чтобы убивать друг друга, а город защищать. Это понятно?       Слава мотает головой, сжимает губы в тонкую полоску и тут же ойкает, случайно зубом задев начавшую заживать рану. — Они предъявляют нам за пидорство, — тихо произносит он, надеясь, что Мирон не услышит.       Но тот кидает вдруг заинтересованный взгляд через плечо, вскользь роняя: — А это правда?       Парень на диване рот как рыба беспомощно открывает, не знает, что ответить, и только кончики ушей краснеют. Мирон вдруг тихо смеется. — Ладно, спи. Завтра разберемся во всем. Слава верит и тут же проваливается в усталый сон.

***

      Ванечке неуютно. В какой-то момент, когда идти стало совсем тяжело, он перекочевал на плечо Охры и теперь, перекинутый и смешно болтающийся в ритм шагов, думал, что его ожидает. Охра был не особо общительным, а на пулеметную очередь вопросов неумеющего затыкаться Светло ответил лишь, что они направляются в медпункт.       Как ни странно, мрачного и внушающего недоверие Охру Ваня не боялся. Перестал ровно с того момента, когда просек, что тренер-садист, как собака, не нападает лишь на того, от кого страхом за милю не воняет и кто уважение хоть немного вызывает. Ванечке же очень хотелось соответствовать непонятно зачем. Именно поэтому он отчаянно вызывался на самые сложные задания, выполнял на тренировках двойную, порой и тройную норму, уставая до смерти.       Были в этом, конечно, и положительные моменты. Если на всех остальных Охра реагировал либо нейтрально, либо как к недостойным внимания ущербным, то вектор его отношения к Ванечке сменился на покровительственно-снисходительный. Кроме того, еще и задница здорово подкачалась.       То, что появилось между ними, дружбой назвать было сложно, скорее деловой симпатией. Но Ваню крайне беспокоили тяжелые, сверлящие взгляды в спину, от которых в угол хотелось забиться, перестать дышать и затаиться, как мышь. Апогеем стал случайно услышанный рассказ кого-то из старших о похождениях Охры в семнашку. Ване слабо верилось, что Охра и правда трахает мальчишек с панели — как-то не складывались образы такого опасного чувака и слащавого пидора вместе.       От мыслей его отвлек вид здания метрах в тридцати. Оно было где-то на окраине, и сейчас, в сумерках, выглядело несколько удручающе. И Ванечка вдруг задумался: а присутствие Охры сейчас его подбадривает или же наоборот пугает? С одной стороны, он может защитить от насильников и торчков, случайно забредших в медпункт и кидающихся на каждого пришедшего. С другой — а не являлся ли он сам таким же? И профессиональный боец тут будет куда страшнее полудурков, страдающих от ломки.       Вскоре Светло сидел на больничной койке, а Охра искал все необходимое. Звать заснувший персонал не стал — назвал это рабочей солидарностью и добавил, что не стоит будить добропорядочных людей из-за таких олухов, как Ваня. Все это было совсем не в его стиле — того раньше никогда не беспокоил чужой отдых, да и говорить такими длинными предложениями свойственно было больше Мирону. — Вань, — жалобно протянул пострадавший, — А это больно?       Охра усмехнулся, приседая на корточки. Смотреть на него сверху было совсем непривычно. — Сейчас узнаешь, — и резким движением вправил вывих.       Ваня даже не кричит — стонет и скулит, как животинка побитая, закусывает костяшки, чтобы хоть немного легче стало. Особенно остро сейчас ощущается его беспомощность и немощь.       Охра замирает и поднимает голову. Взгляд у него застывший, прямой и внутри зрачков беснуется черный огонь. Фаллен неловко думает о том, что кажется влип, что кажется ему страшно, но все мысли сметает как вихрем, когда Охра поднимается, резким движением, причиняя боль, опрокидывает Ваню на кровать. Распластанный парень лежит, не в силах пошевелиться, замерев от испуга.       Его как током бьёт от резкой боли в лодыжке и от ощущения зубов на шее. Охра вылизывает его совсем не по-человечески, жадно и больно. Фаллен чувствует, что нежную кожу в нескольких местах прокусили, он начинает вырываться и ладонями толкает Охру в шею. Только насколько бы сильным ни стал Ваня за эти пару месяцев, Охра все равно мощнее, держит крепко — едва ли вырвешься. Фаллену расплакаться хочется, но вместо этого он лишь продолжает орать благим матом.       Охра будто бы всего этого не чувствует, но поднимает взгляд и в глазах у него — бездна, голодная и поглощающая. Фаллен слабеет и понимает, что ему не убежать, не скрыться и этот момент все равно рано или поздно настал бы. — Отпусти, я… не хочу, — последняя попытка.       У Светло грудная клетка сдавлена, дышать тяжело и ком темного, тягучего страха внутри разрастается. Вся обстановка обшарпанного медицинского кабинета: блевотно-зеленые стены, ветхий потолок — все это давит.       Ваня сам не замечает, как глаза увлажняются.       И Охра вдруг отступает. Глаза у него секундно светлеют, пренебрежительно оглядывают взъерошенного Ваньку, у которого по шее малиновые разводы акварелью растекаются. Охра сплевывает в сторону и возвращается к бинтам.       Следующие мгновения Ваня сидел, как во сне. Он просто напрочь не понимал, как можно сейчас сидеть, смотреть, как Охра накладывает шину и делать вид, что ничего не произошло. Действительно, все же в порядке.       Когда он, опираясь на плечо тренера, выходит из здания, то невольно вырывается: — Почему? — и после такого тупого вопроса, бессмысленного, Ваня начинает всерьез подумывать о том, что суицид — вариант не худший, уж явно выигрышнее, чем лечение хронического дебилизма.       Охра задумчиво, будто сквозь него, глядит и, видимо, отвечать не собирается. Ваня уже вообще ничего от него не ждёт, когда слышит тихое: — Тебя я насиловать не собираюсь.       До корпуса они доходят в тишине. Ваня проваливается в упругую мягкость одеяла и матраса и легко, без всяких разговоров с самим собой засыпает. Только на душе почему-то тяжело.       На следующий день он будет вести себя как ни в чем не бывало — портить отношения с Охрой сейчас не стоит да и не хочется, тот не идиот и вряд ли повторит попытку, благо шлюх достаточно и от спермотоксикоза не умрет.

***

      Охре жилось неплохо, ведь все необходимое для простого человеческого счастья у него имелось: жилье в центре, приятели в семнашке, работа, постоянно заряжавшая адреналином, а теперь ещё и эти недалёкие студентики добавились.       Ему и так хватало забот — только вернулись от западной стены, едва не пробитой мутантами. Грудь сильно болела из-за сломанного ребра и глубокой раны, на которой сейчас поблескивали металлические скобы, а настроение было а-ля: «если я тебя загрызу, то это твои проблемы». Его немного успокоила встреча с Мироном, хороший трах в семнашке, но, тем не менее, на первый день обучения он заявился усталым и разозленным. Прекрасное зрелище загнанных и вымотавшихся недорослей доставляло ему глубокое удовлетворение, потому парней он не жалел, да и надо ли?       Охра не был настолько жестоким, как все привыкли думать. Был, скорее, жестким, любопытным и бесстрашным. Это же очень интересно — посмотреть что там, у человека внутри, это же познавательно — раскурочивать внутренности, это же крайне занимательно — наблюдать, как бывший внешне миловидным человек превращается в кровавую кучку. Это же весело, в конце концов, понимать, что причиной чьего-то плохого настроения, усталости и злости являешься именно ты.       Все эти пацаны, возомнившие о себе невесть что, и яйца выеденного не стоили, настолько бездарными оказались. С обучающимися отношения остановились на планке взаимного недолюбливания — кому понравится тренер-садист, и какого тренера-садиста заинтересуют бесперспективные будущие солдаты, которых на передовой (Охра был уверен!) съедят первыми? Однако Охра не мог не выделить нескольких человек.       Достаточно резво бегала по полю компания парней, на которых Мирон в день распределения засмотрелся. Да и было на что — все рослые, достаточно выносливые и способные. Охра даже мельком подумал, что вот он, отряд нормальных бойцов, пока не увидел главное недоразумение этой дрим-тим. Низкий по сравнению с остальными, самый мелкий и придурковатый Ваня Светло производил лишь отрицательное впечатление ровно до того момента, как начал резвой козочкой проскакивать круги. Охра был уверен, что тот едва оружие в руках сможет удержать, однако резвость парня впечатляла.       Потому было решено, что вот его-то Охра и будет использовать на максимум. Мальчишка стойко выдержал тройную норму в первый день, однако на восьмом часу тренировки сдался. Охра был уверен: на следующий день он не встанет, и оказался как всегда прав.       Охра даже и не задумывался, что с ним будет делать, однако выкидывать за стену было еще рано. Он не был особо сентиментальным, но что-то в сердце испуганно вздрогнуло, когда, вдохнув затхлый воздух комнаты, он увидел нежащегося в постели в лучах радиоактивного солнца Ванечку. У того на щеке подушка отпечаталась, во взъерошенных волосах перья запутались, пальцы на ногах поджимались. В тот момент он лежал настолько открытый, беззащитный, прижимающий трепетно к сердцу чей-то дырявый носок, что Охра невольно растерялся и одернул футболку. В нем проснулось неконтролируемое желание прямо сейчас взять и причинить боль, наказать, чтобы понял — не то здесь место, чтобы расслабляться, чтобы вот так лежать одним лишь видом желание вызывая.       Охра уже было инстинктивно к нему потянулся, только мальчишка именно в этот момент проснулся, вскинулся, подобрался и растерянно-зло уставился глазами-бусинами.       Охре ничего другого не оставалось, как унести в медпункт, ощущая тяжесть чужого тела на плече.       В следующие несколько недель им удалось даже… подружиться, что ли. И Охра прекрасно понимал, чем вызвано его нерационально покровительственное, немного даже родительское отношение к нелепому, дурашливому Ванечке, но ничего поделать с этим не мог. В его вкусе как раз были именно такие — бойкие, недоверчивые воробьишки, сразу же терявшие свой боевой запал от первых ласк. И Светло неправильно искренним и открытым был настолько, что у Охры нутро сжималось. Слушая его байки про нескончаемые игры в догонялки в детстве, про счастливые былые времена, следя за мимикой и манерой поведения, Охра понимал, что рано или поздно сорвется.       И действительно сорвался.       Почему-то беззащитного, поврежденного Ванечку безумно хотелось связать бинтами и трахнуть прямо на медицинской кушетке. Тогда это казалось правильным и нужным. Только вот Охра не подумал о том, что сам Ванечка может быть против, что не все рождаются охочими до хуев в заднице пидорами. Чувствуя на груди слабо отталкивающие руки, внутри разлилось злое разочарование, даже больше из-за себя — Ваня ему едва ли мог что-то сделать, реально защититься, но Охра уже прекрасно осознавал, что без добровольного согласия ничего с парнишкой делать не будет.       От мысли принуждения этого нелепого, хрупкого такого в его руках Ванечки, привычное равнодушие сменилось тянущим чувством вины. С грустью Охра подумал, что едва ли сейчас его жестокость, к которой все так привыкли, вылезет.       Ванечка как и был, так и остался целкой в этот вечер. А Охра понял, что влип — болезненные привязанности просто так не пропадают.