Чредой подкупольных перипетий

      — Слав, ты свой хлеб будешь? — оживленно спрашивает прожорливый Фаллен, уплетая отвратительную, прилипшую одним цельным комом к тарелке кашу.       Слава мотает головой, поражаясь его аппетиту. Самому сейчас в горло кусок не полезет, а Ваньке вон все мало. Тот всегда таким был — самый мелкий, но самый голодный. А еще Ванька последнее время ходил озлобленный, пришибленный и сильно уставший, и самим собой, озорным подвижным мальчишкой, становился только за едой. Такая уж привычка — кто-то стресс подавляет куревом, кто-то алкоголем, а Ванька ест и ест много.       Куда у него все это уходит, Слава не знал, ровно как и почему он вдруг стал так опасливо сторониться Охру и что же все-таки случилось. Он и не горел желанием, честно, своих проблем хватало. Только совесть злобной старушенцией нашептывала, что так нельзя, что Ваня друг, что надо спросить и принять меры.       Но Слава уже не вывезет еще и Ванькины заскоки, у него глаза слипаются и вполне вероятно, что в следующий момент он окажется сладко посапывающим в тарелке каши как на самой мягкой, теплой и склизкой подушке. Потому хорошо, что Светло односложно отвечает, что все в порядке, хотя прекрасно понятно — ни черта.       У Славы закрываются глаза, и едва он начинает опасно крениться над столом, как в дверь обеденного солдатского павильона влетает мальчишка-рядовой и истошно вопит: — Напали! Северо-восточная стена!       В обеденном зале сначала воцаряется гробовая тишина, но мгновенно сменяется гулом и недоверчивыми переговорами. Все находящиеся здесь — профессионально компетентные люди, непозволяющие себе поддаваться панике, однако Слава уверен: за пределами помещения все не так организованно и спокойно.       Мирон, Ваня и ещё несколько главных синхронно подрываются с места, начинают раздавать приказы. Буквально через мгновение солдаты организованно расходятся по разным направлениям, а небольшой отряд из ветеранов фронта кооперируется и отправляется к стене во главе с капитаном и Охрой. Вслед последнему Светло смотрит тяжело и не мигая, но как будто и с сожалением.       Руководить всеми оставляют несколько матерых офицеров. Те делят оставшихся на несколько групп — одних отправляют следить за сохранностью технических учреждений, других к зданиям арсенала, а Славу и его однополчан двигают на организацию эвакуации близлижайших районов под командованием Храмова, близкого друга Охры.       Ранее Слава видел того лишь мельком в рабочем корпусе, и мужчина этот производил немного удручающее впечатление. Теперь же, видя его успокаивающее хладнокровие и организованность, парень понимает, что ошибался. Охра не заводит друзей просто так, а Леха сильно похож на него своей серьезностью и железными нотами в голосе.       Славе стремно, как, впрочем, и всем из его отряда. Едва ли ребята осознают всю масштабность и опасность прошедшей атаки, едва ли понимают, с чем борются.       В городе нарастает паника, жители спешат укрыться в подвалах, многие бегут к перрону; спешно Слава старается вывести из трущоб женщин, детей и стариков, попутно успокаивая, но очень трудно привести в здравый рассудок кого-то, когда собственный голос дрожит. Слава содрогается, когда слышит клокочущие звуки стрельбы и взрывов.       Где-то на горизонте огнем всех оттенков пылают дома. Остается только надеяться, что с местными все в порядке и будет минимум пострадавших. Госпиталь скоро будет перегружен.       Сзади орет, подгоняя, Храмов, суетятся ребята, которых Слава уже давно потерял из виду. А спереди — защищающие их солдаты, Мирон, Охра и многие другие знакомые лица. Слава испытывает неясный трепет в груди, зная, что там именно их знакомые защищают город смело и самоотверженно, и он сам тоже когда-нибудь станет таким же бесстрашным и умелым. Слышатся истошные крики и отрывистые, громкие команды. Парень вдруг замирает — буквально метрах в пятидесяти он видит надвигающегося мутанта.       До этого он видел монстров только на научных зарисовках и издалека, когда в случайные дни детства убегал к куполу и присматривался. Только те бродили неблизко и разглядеть удавалось лишь силуэты. Сейчас, находясь практически вплотную, он начал понимать, с чем ему предстоит иметь дело.       Мутант представлял собой этакого лавкрафтовского монстра — громадный, с множеством щупалец и красными, ужасающе светящимися глазами. Слава буквально застыл от шока, не в силах сдвинуться с места. Парализующий страх разливался по венам невероятно быстро.       Мутант был все ближе, и умом парень понимал, что надо бежать, что шансы спастись ничтожно малы. Но сдвинуться с места просто так он не мог, мир вокруг поплыл, удушливые запахи ощущались все меньше — мозг будто не хотел продолжать свою деятельность.       Слава уже был готов смириться с бесславным концом, ему стало все равно, и все прошлые надежды и мечты канули в лету.       Монстр все приближался, но в определенный момент накренился над землей, темные соки брызнули из его уже погибающего тела. Эта картина была ужасно зачаровывающей. Слава ощутил, как его сильным движением руки дергают вверх, поднимая за плечо, увидел перед собой искаженное паникой и переживаниями лицо, льдисто-голубые глаза, чистотой контрастирующие с многочисленными ссадинами и пятнами и словно сквозь толстую пленку услышал: — Беги! Быстро к корпусам!       Голос действовал живительным образом. Слава бежал.

***

      Границы между вчера, завтра и сегодня Ваня совсем не чувствует. Все это слилось в единое сейчас, ведь все это время он без остановки помогал разгребать завалы и ремонтировать постройки.       Воздух плотный и тяжелый, с характерным запахом горелых останков. Вентиляционную аппаратуру купола повредили практически в первые мгновения атаки, а сейчас всем жителям от мала до велика приходится эти последствия расхлебывать.       Ваня утирает грязный пот, надеясь, что вся радиоактивная грязь внутрь не попадет. Ему выдали респиратор, дышать, конечно, стало намного легче, но Ваня понимал, что этой техники не могло хватить на всех. Самыми обделенными остались жители бедных районов и старики, ведь их век и так жалок и недолог. Умом парень понимал, что важнее обеспечить сохранность здоровья солдат, взрослых и детей, но в память услужливо лезли воспоминания о знакомых старушках из родного города, и сердце болезненно сжималось. Никакой человек смерти просто так не заслуживает, каждому помогать нужно. Но что делать, если ресурсы ограничены?       Ваня сам не замечает, как по щекам мокрые дорожки скользить начинают. Он уже думал, что не выживет, вряд ли ему подфартит также во второй раз. Его родной город разрушили до основания, выжила только одна десятая населения. Ваня прекрасно помнил чувство абсолютной дезориентированности и страха, дикого и неконтролируемого и ни за что бы не хотел испытывать то же самое вновь. Однако пришлось.       Огромной разницей было отношение властей к народу здесь, в Горгороде и его родном месте. Там власти наживались на людях, нисколько не стараясь помочь и улучшить положение загнивающей системы. А во время нападения полная деформированность военных отрядов и неисправность вооружения не стала неожиданностью. Эти бюрократические крысы первыми начали бежать с корабля, но как раз таки первый вагон и взорвался по этим же тупым техническим неполадкам. Карма все-таки существовала, и эти ублюдки поплатились сполна.       Но их смерти абсолютно не откупали потери Вани и его друзей. Лучше бы они продолжали жить в этом хрупком и неблагополучном мирке, но зато с живыми родными и друзьями.       Смена обстановки здорово помогла оправиться. После трагедии они с друзьями стали еще больше держаться друг за друга, еще больше доверять. Новая семья образовалась непроизвольно и очень вовремя.       Уже ко второму месяцу кошмары и бесконечные панические приступы начали понемногу отступать, возможно, Ваня даже не до конца воспринял эту трагедию, но стоило только атаке начаться, как парень понял, что эти ужасные воспоминания и ощущения его никогда не покинут. Он ощутил себя удивительно разбитым и беспомощным.       К счастью, в Горгороде система безопасности работала пусть и не идеально, но гораздо лучше.       Погибших были единицы, пострадавших же гораздо больше. Весь северо-восточный район стоял разрушенным, госпиталь же был переполнен, но на удивление быстро местные солдаты справились с атакой.       Сейчас активно шли работы по восстановлению купола, задействованы тут были буквально все: гражданские, солдаты, ещё обучающийся только молодняк. Ваня удивлённо смотрел на слаженную работу и уже видимый прогресс, понимая, что всем этим они должны быть благодарны правительству.       Где-то вдалеке послышалась пожарная тревога — так оповещали на стройке об обеденном времени. Ваня стянул уже убитые вконец тканевые рабочие перчатки и направился к пункту раздачи жрачки. Страдания страданиями, а есть требовал организм. В очереди мелькало множество знакомых лиц, тут и Замай, и Букер, и русая макушка Славы маячила. Атака раскидала их всех по разным частям города, но на обеде они неизменно садились вместе.       Топать до павильона было слишком далеко, потому порции раздавали прямо на улице. Жидкий суп, приготовленный на костре, быстро остывал, а каша так вообще будто из помоев была сделана. Но никто не жаловался, выбирать не из чего.       Вскоре стройка погрузилась в мерный звон столовых приборов. Первое время все ели молча, отдыхая, а потом уже завязался расслабленный разговор.       Ванечке было, мягко говоря, похер. Ничего особо интересного для себя он услышать тут не мог, но краем уха вдруг уловил несколько предложений разговора —… Очень непростая атака была, говорят. Пятеро солдат погибло, их тела даже похоронить не могли. Даже Охра ранен и в госпитале оказался. — спокойно говорил Андрей, работавший в центре помощи гражданским. — Что с Охрой? — мигом встрепенулся Ванька. Свои чувства он толком и понять не мог, с одной стороны ему наплевать было (да пусть вообще ублюдок сдохнет!), а с другой — червячком изнутри изъедала то ли совесть, то ли… Нет, точно не оно. Быть не может. — Ничего серьезного, так, живот немного распороли и инфекция попала. Но на нем все как на собаке, — немного удивлённо ответил Замай. — А что? — Неважно. — отмахнулся Ванька и раздосадованный продолжил жевать корку. Почему он все последним узнает? Хотя, какое право знать и беспокоиться он вообще имеет. Ванечке было бы интересно вообще попасть в госпиталь, несмотря на не самые приятные воспоминания, связанные с медицинской частью.       Монотонность работы убивала, но и успокаивала. Ваня будто бы отключался от реальности, выполняя однотипные задания. Но так сейчас было лучше — не думать, только не это. Начнется, и сразу же внутри комок непонятных эмоций придется распутывать.       К концу дня купол был почти доделан, Ваню отправили спать, на смену ему пришли другие. На другом конце стройки мелькнул красный свитер. Значит, Славка тут еще надолго. Сзади прозвучала команда, узнать голос капитана не составило большого труда. Ванька понятливо хмыкнул — где Мирон, там и Слава.       На удивление, спать совсем не хотелось. Он шел по кипящим жизнью улицам и не мог успокоиться. Неожиданно верным решением, сумасбродным, но нужным сейчас, показался путь к госпиталю.       Тот был переполнен, в близлежащих палатках спали измученные пострадавшие, но Ваня был уверен — того, кто ему нужен, никогда б на улице не уложили.       Он тихо проскальзывает в дверной проем, в приемной на удивление тихо — все пациенты сейчас в палатах, врачи молчаливо отдыхают от тяжелого дня.       К своей радости Ванечка находит список фамилий и номеров палат. Удивительно непривычно видеть имя «Иван Евстигнеев» вместо короткого, емкого "Охра".       Ваня тихо идет в другой конец коридора, достаточно неплохо ориентируясь — топографическим кретинизмом, благо, никогда не страдал.       На самом деле, многого ему не надо. Просто не верится, что могущественный, всесильный Охра тоже может быть ослаблен и ранен. Просто хочется посмотреть и проверить. Возможно, даже невольный страх перед его натурой немного отступит.       Он один в палате — непозволительная роскошь. Ванечка проскальзывает в темную комнату и застывши пялится на спокойно спящего Ваню. От представшей картины его парализует, дыхание перехватывает, вряд ли он с места сейчас сдвинуться может, да и надо ли?       Ваня абсолютно расслаблен и в мягком свете мутной луны кажется крайне привлекательным и красивым. Лицо его с постоянно напряжёнными мышцами в уголках губ и хмуро сдвинутыми бровями разгладилось. Ваня выглядит моложе на полдесятка лет и гораздо привлекательнее. В обычной жизни он многих привлекает ровно настолько же, насколько пугает. Но то жестокая харизма и гротескные шуточки, а сейчас, оставшись с собой один на один, Светло готов признаться, что Ваня может быть просто симпатичным и притягивающим, возбуждающим в груди те самые, полузабытые после ужасных событий последних месяцев трепетные ощущения.       Ванечка в делах любовных был несведущ ровно настолько же, насколько Замай — вежлив, то есть, вообще никак. И он с предвкушением ждал того самого момента, когда нравившаяся ему девочка из параллельного класса наконец-таки обратит свое драгоценное внимание на него, Ваню. Только жизнь не сказка, про девочку появились многочисленные надписи на заборах и стенах, а Светло окончательно разочаровался в собственном выборе и отвел любовную линию в его жизни куда подальше.       Только сейчас, наблюдая за мирно сопящим Охрой, Ваня понимал, что это чувство ни с чем не перепутаешь. Что он и правда не зря сегодня за Ваню переживал, что не случайно такую иррациональную симпатию к нему испытывал до этого и что едва ли он от этого легко сейчас отделается.       Чувство из себя абортивным методом не выскребешь, не замажешь краской строительной, вообще ничего не сделаешь. И если раньше это волнительное, задевающее все внутренние органы ощущение было встречено с радостью, то теперь Ваня понимал ужас своего положения.       Ладно, влюбиться в такое непростое время — любви все возраста да обстоятельства покорны. Но нет же, повезло втюриться в кого — Охру! И ничего, что он долбанутый, что больше пугающий, нежели привлекательный. Это все ничего, только что делать-то сейчас?       Ваня на кровати прерывисто вздохнул и сполз чуть ниже, комкая одеяло в ладонях, и Ванечка непроизвольно залип на волной пробежавшее движение на его лице и тут же себя одернул.       В следующую минуту он уже свободно шагал по направлению к корпусу, тоскливо оглядываясь на темное окно. Ничего, разберется как-нибудь, всегда же раньше справлялся.

***

      Даже бедственное положение нисколько не сближает людей, и в один из дней затевается драка. Она вообще беспричинна, как повод — пролитая чашка супа, но Слава понимает, что дело тут совсем не в этом. Люди злы и усталы, надо бы на ком-нибудь сорваться и спустить гнев. Залупаются на их компанию, на маленького, с виду безобидного Фаллена, но тот злобный и колкий, сыплет грубостями в ответ, и не могло это не дойти до рукоприкладства.       Слава ринулся защищать друзей, да ему подножку подставляют. И проезжается он носом по сухой земле, насаживая с сотню мелких ссадин на лицо, и когда в следующий момент открываешь глаза, видишь чьи-то берцы. Блестящие такие, чистые и красивые. Только у одного человека обувь могла быть такой аккуратной, без малейшего намека на налет дорожной пыли и песка — Мирон всегда славился своей немецкой педантичностью.       Славу резко вздернули вверх, и, встретившись глазами с капитаном, он тут же отпрянул. Во взгляде у него будто из ниоткуда появилась хлесткая жесткость, обычно ему несвойственная. У Карелина даже мурашки по шее прошлись от ясного осознания, что сейчас кто-то сильно пострадает, и ему отчаянно не хотелось быть этим кем-то.       Капитан Федоров возвращает его в мгновенно застывшую компанию движением руки и щурясь, смотрит на них, будто пытается подметить малейшие детали прошедшей стычки. Он вообще не дурак и наверняка понимал, что назревший как нарыв конфликт надо прекратить сейчас, преподав урок, или же эта история будет канителиться и обрастать подробностями более неприятными, чем коллективная драка. В эти непростые времена солдаты у них должны работать слаженно, независимо от их желания, иначе не выжить.       Мирон обводит их всех свирепым взглядом и тихо начинает: — Я понимаю, что вам сейчас непросто, всем непросто. Но это не значит, что вы можете позволять себе лишнее. — и голос его становится таким пронимающим, Славе даже кажется, что грусть в его словах проскальзывает. — Мы многое потеряли во время атаки, ваших стычек тут ещё не хватало. В ваших рядах не должно быть конфликтов и недосказанности, и мы хотим, чтобы вы уяснили это раз и навсегда.       Он заканчивает монолог, строго глядит, а вся их компания сжалась, опустила глаза как провинившиеся щенки. У Мирона был удивительный дар убеждения, и не послушать, не проникнуться этими особенными интонациями голоса было невозможно.       Понурившись, они расходятся, но Слава чувствует долгий и тяжелый взгляд спиной.

***

      Этим же вечером Славу отправляют в штаб донести документы. Конечно, выбрали его не случайно — мало ли, в каком настроении сейчас Федоров, а так хоть себя обезопасить можно.       Слава видит в конце коридора знакомую приоткрытую дверь, откуда льется мягкий свет и тут же проскальзывает, нерешительно топчась на пороге. — Ну проходи, раз уж пришел, — усмехается Федоров, не поднимая глаз. На его столе груды отчетов, буквально весь он погребен под бумагами. И Славе даже страшно становится, как это все одному и тому же человеку переработать удается?       У Мирона воспаленные, красные глаза, напряжённое выражение лица. Весь он выглядит таким заебанным и усталым, что Слава диву дается — надо же, капитан такой же обычный человек, как и все они. — Что принес мне, Слава? — мягко интересуется Мирон, подходя и цепко выдергивает документы. — Надо же, какая неожиданность, — смешливо щурится и цокает языком, будто играясь с этим растерянным и глупым мальчишкой.       А Слава стоит и хлопает глазами — не знает, что сказать и как реагировать вообще на такого Мирона.       Тот замечает его недоумение и вмиг становится грустным и серьезным — Слава даже жалеет, что не смог отыграть. Но врать он совершенно не умеет, всегда выдают пунцовеющие щеки и чересчур громкое дыхание.       Так и сейчас, только все это скорее от смущения, и парень совсем не знает, куда себя деть. Тело кажется громоздким, неповоротливым и не вписывающимся в обстановку, не чета пластичному и ладно сложенному Мирону. А тот смотрит снизу, пришпиливая этими своими невозможными глазами, покачивается с пятки на носок, сцепив руки в замок на спине, словно раздумывая, что делать дальше.       Слава чувствует себя мышью полевой, такой же серой и невзрачной, на которую вдруг неожиданно обратил внимание большой и дикий кот, красивый, редкий, ценный для охотников и извечно ускользающий. Жаль, что кот и мышь дружить не могут — обязательно все сжиранием закончится, и не трудно догадаться, чьим именно. — Как ты себя чувствуешь, Слава? — меняя гнев на милость, спрашивает Мирон, и в его голосе сквозит забота и беспокойством. Такое не подделать и не сыграть, да и для кого?       Парень ежится и честно признается: — Страшно очень было. Я… Думал, что умру, — и кривовато улыбается.       Мирон понимает. Кивает серьезно и всматривается в Славино лицо еще внимательней. Под его изучающим взглядом на парня тут же начинают валиться все бесконечные переживания и страхи, которые он усилием воли последние два дня назад заталкивал. Некогда было, да и не мог он себе этого позволить. А тут осознанием, что все уже подходит к концу, кроет. Конечно, работы исправительные ещё на месяцы вперед затянутся, но основная опасность позади, и сейчас так необходимо выплеснуть эмоции.       В уголках его глаз скапливается влага и холодом отдает на щеке. Расплакаться как ребенок перед капитаном, которого Слава так уважает — верх унижения, но тот не смеется, воспринимает все слишком нормально и вдруг резким движением к себе притягивает.       Слава высокая беременная цапля, утыкаться капитану в плечо не слишком удобно, но как же уютно и безопасно в чужих объятиях. Полузабытые воспоминания из детства возвращаются, на ум почему-то приходят мысли о маме и реветь хочется еще сильнее.        Славе так сильно не хватает сентиментально-книжного проявления чувств и банальной тактильности, что ему и без разницы, от кого и как эту ласку получать. Мирон перебирает пряди и гладит чувствительное местечко шеи под затылком. Вряд ли он зайдет дальше, чем положено, даже сейчас в его отношении есть нечто отеческое, но если и зашел бы, Слава не уверен, что был бы против.       Момент этого вечера, томительный и нежный, застывает. Слава, совсем уже не стесняясь, щекой притирается к жесткой ткани свитера, и все тяжелые переживания и страхи за последние два дня улетают. Мирон мерно поглаживает его по спине и тихо, вблизи от Славиного уха предлагает: — Хочешь еще книжек взять?       Слава бы никогда от такого не отказался, для него книги — как для его друзей суп, потому уже скоро они выбирают тома на полках кабинета Федорова. Карелин предлагает Мирону достать книги на свой вкус и получает все как один тома про любовь — вечную, доверительную, но такую проблемную.