Чредой подкупольных перипетий

      Обстановка все ухудшалась, хотя, казалось, — куда уж хуже?       Купол удалось восстановить в рекордные сроки — недели за три справились, не могли себе люди больше времени позволить, пусть и строительство шло в условиях, сравнимых разве что с военными. Но воздух, чьей чистотой так дорожили, был сильно загрязнен, ежедневно приходилось пить отвратный отвар, хоть как-то защищающий от радиации. Да и очищающие установки были сильно повреждены и работали только на треть требующегося, и в итоге абсолютно все, что людей окружало: почва, вода, воздух — все это было губительно для жизнедеятельности.       Как следствие, количество больных увеличилось, не хватало не то что коек и простейших медикаментов в госпитале — внимания медсестер и врачей, выбивавшихся из сил. Учитывая плачевный уровень медицины, неудивительно было, что по Ванечкиным подсчетам в ближайшее время будет потеряно около четверти населения.       Первыми сгинули неблагополучные районы, где проживал самый нищий сброд. Тратить время на жалость к этим павшим людям вряд ли стоило, но Ваню вечно шарахало, когда он проходил мимо затухающих районов. В родном городе, воспоминания о котором уже не так сильно мучали, ибо были вымещены более реальными проблемами, у него было много знакомых из трущоб. И среди них были неплохие люди, но жизнь сама решает, кому выжить, а кому умереть. Правда, внутренности сводило от мысли, что чтобы ему, Ваньке, было место на земле, другим приходилось умереть.       Власть выбивалась из сил, верхушка, о которой принято было не вспоминать, стала светиться гораздо чаще, а Мирон лишь передавал их указы и послания народу. Сам капитан выглядел плачевно, наркоманские круги под глазами и тяжелый, затравленный взгляд картину не улучшали. Выглядел он настолько плохо, что даже Славка, верный и преданный, сильно привязавшийся, готовый поддержать в любую минуту, опасался приближаться.       Несмотря на усилия военных, уполномоченных и просто неравнодушных людей, основная масса населения была настроена крайне радикально. Многие потеряли в нападении либо близких, либо имущество, и апатия, упадническое настроение народных масс со временем сменилось нарастающей агрессией. С чьих-то губ однажды слетела выдумка о заговоре властей, и что они этим нападением прикрывали зачистку населений, а дальше ложная информация начала нарастать как снежный ком.       Охра только головой качал, выслушивая все эти бесконечные выдумки. Сидел покорно в постели, сложив руки на вытертое покрывало и внимательно всматривался в Ванечкино лицо, бесконечно сменяющееся эмоциями. Ваня навещал Охру по мере возможности, хуй знает, зачем это делал, но что-то внутри подсказывало, что так правильно.       Охра был этому заметно рад, сильно скучал без дела. Он вылавливал каждое слово и уже ничему не удивлялся, но был заметно расстроен и изо всех сил рвался покинуть госпиталь, чтобы приступить к выполнению обязанностей. Ванечке с трудом получилось уговорить его остаться — еще бы, трещины в ребрах — это не два пальца обоссать.       Постепенно приближались холода, а многие посевы были уничтожены во время атаки, так как располагались именно на северо-западе. В верхушке всерьез начинали ломать голову, как они смогут пережить зиму — банально нечего есть будет, только Ваня с грустью думал, что если статистика смертей гражданского населения продолжит расти, то еды может и хватить — слишком мало способных поглощать пищу останется.       Темнеть начинало все раньше, вокруг залатанного купола бродили мутанты, злобно завывая, население задыхалось от ядовитого воздуха и воды, возможности починить очистительные установки не было. Ваня с грустью понимал, что все это — начало конца, ситуация во что-то хорошее просто не может вылиться, как бы на это не хотелось надеяться и каждый вечер засыпал с мыслью, что завтра не проснется.       А вот Слава рядом спал на удивление крепко и спокойно. Только мало. Ему столько приходилось носиться со всевозможными поручениями из-за слепого желания помочь Мирону, что банально не хватало времени поесть и поспать. Слава ходил словно живой труп, сильно отощав. От него несло перегаром, потом и грязью — не мылся уже больше недели. Лицо было измученное и со впалыми щеками, очень напоминавшее жертву Второй Мировой, которую Ваня проходил в школе. Мутное, говорят, время было.       Зато поразительно, каким работоспособным Слава оказался, как много сумел сделать, он успевал и тут, и там, успокаивал местных, помогал разгребать бумаги, разносил поручения и указания, бегал как заведенный из одного конца города в другой, выбиваясь из последних сил. Для всех остальных были непонятны мотивы его поступков, но Ваня-то прекрасно видел, что, а точнее кто, Славку со всей этой волокитой связывал.       Но также он прекрасно понимал, что друг так долго не протянет, потому вызвался заменить его на пару дней. В ту ночь, когда Слава заснул спокойным сном, зная, что завтра спать может хоть до обеда, Ваня мягко выскользнул из корпуса. На пороге он споткнулся о непонятно как оказавшуюся книгу. Положил ее на тумбочку, предварительно пролистав и заметив странное имя, что-то вроде «Вазимодо». Пожал плечами и ушел, не до этого ему было, всю жизнь не до этого.       Руководство настоятельно рекомендовало больше оставаться в помещениях, где были какие-никакие установки фильтрации воздуха, и на открытом пространстве находиться настолько мало, насколько это возможно. Но Ваня и сам уже невольно начал замечать изменения в организме: чаще стала болеть голова, все время мутило, а после приемов пищи желудок настойчиво не желал ее переваривать. И это все у здорового и крепкого Вани, трудно представить, что переживать приходилось обычным людям.       Ваня вымотался, и готов был забить на собственное и так уже неидеальное здоровье ради исполнения некоторых прихотей, которые делали жизнь хоть немного краше и лучше. Потому вскоре он стоял перед знакомой больничной дверью и старался как можно тише ее открыть.       Охра спал крепко, но чутко, Ваня на цыпочках прошел до его кровати и присел на пол рядом, спиной прислонившись к металлическому остову. Только здесь ему было хорошо и спокойно, сон в этой палате накрывал мягким одеялом, все тревоги и проблемы куда-то исчезали. Возможно, это все чудесная больничная аура, но Ваня больше был склонен, что это влияние одного непонятного, противоречивого персонажа.       Охра был сильно ослаблен, но изо всех сил уже рвался вернуться в управление, и Ваня очень ждал этой минуты. Люди как никогда сейчас нуждались в решительном командире, способном понести ответственность за них всех. Он потянулся к тумбочке, стоявшей тут же, чертыхнулся сквозь зубы, чуть не опрокинув алюминиевую тарелку с засохшей гречкой, и достал бумаги.       Здесь лежала потрепанная медицинская карточка, прописанные методы лечения и прочая врачебная шелуха, в которой Ваня ни черта не смыслил. Холодный зеленоватый свет падал размытыми полосками на пол, блекло освещая бумаги. Такое скудное освещение не позволяло погрузиться в медицинские показания, зато прекрасно давало понять один факт: выписывается четырнадцатого августа, а это завтрашний день. Почему Ваня ему не сказал? Ведь виделись совсем недавно, и что это вообще за недоверие такое?       Ваня тяжело вздохнул и упал головой на край кровати, луна все также светила в глаза, но сейчас освещение не было таким назойливым и противным как днём, так что Ваня жмурился от мягких зеленоватых лучей, купол так или иначе от радиации защищал.       Ваня ощущал себя невероятно потерянным, так тяжело и тоскливо давно не было, хоть волком вой. От беспокойства он места себе не находил, дышал быстро и поверхностно, сердце билось учащенно. Тревога, взявшаяся не пойми откуда, терзала, и Ваня, вцепившись зубами в предплечье, завыл. Плакать было позорно и порицаемо, но ничего сделать с собой он не мог. Рука начала кровоточить, солоноватый привкус отравлял глотку.       Ваня сидел и тихо плакал, не в состоянии успокоиться. Да он и не понимал толком, что происходит. Наверное, все вместе: разрушение родного города, атака на новом месте, тяжелые рабочие будни, полные негатива и неясности происходящего, раненые друзья, даже Охра, попавший в самое пекло — все это повлияло на его теперешнее состояние.       Сидел он так достаточно долго, за окном уже дребезжал рассвет. После этой ночи ему заметно полегчало, теперь чувство блаженной пустоты разливалось в нем, и Ваня вступил в новый день как феникс — обновленным и возродившимся. Усталость тяготила его веки и тело, но то была приятная усталость.       Под самое утро он даже спокойно задремал, хотя до этого долгие ночи проводил в беспокойном, полном кошмаров сне.       Его разбудил тихий шорох. Неохотно Ванечка разлепил веки и расфокусированным взглядом уставился на чернеющую, движущуюся по комнате махину.       Он привстал и застонал — тело затекло, мышцы, впервые за долгое время расслабившись, ныли. — Спи, спи, — шикнул на него раздосадованный Охра. Плавно он натягивал на себя старую вытертую куртку, и очень тепло смотрел на Ванечку, словно на несмышленого, но любимого ребенка. Непонятно, показалось это Светло или нет, но в следующую секунду почувствовал, как его безвольное тело закинули на плечо и перенесли на больничную кушетку.       В тяжёлой голове потонула мысль о том, что это, должно быть, такой фетиш — таскать его на спине.       Ваня тут же растекся блаженной лужицей по не особо удобной кровати, свалявшийся матрас которой комками ощущался под спиной. Блаженно выдохнув, он уже был готов уснуть крепко и надолго, но тут же вспомнил про только что начавшийся рабочий день. — Мне идти надо, — проскрипел он. — Работать. — и собравшись, приподнялся с кровати, только мышцы не выдержали, и он тут же упал обратно.       Охра смотрел на него сверху вниз, возвышаясь этакой черной зловещей фигурой, и демонстративно фыркнул. Он пробежался взглядом по собственному отражению в начищенном до блеска листе алюминия, висевшем тут вместо зеркала, пижонским движением поправил ворот и решительно произнес: — Лежи уж тут, больно ты, живой труп, там сдался.       Ваня хотел было возмутиться, желание помогать своему городу и его населению жгло сердце, да и не смеет Охра, сам только что выздоровевший, так ему приказывать. Многое он мог бы тут сказать, да только неожиданно сам для себя уснул.       Сквозь пелену сна он почувствовал что-то шершавое на своей щеке.

***

      Охра вышел из больничной палаты, утер губы, довольно потянулся, чувствуя, что поврежденные ребра больше не болят, и наконец-то вздохнул полной грудью. Воздух, конечно, был так себе, несмотря на более-менее поправленную вентиляцию. Тяжелый осадок прямо так и чувствовался, плюсом прибавлялись запахи человеческой жизнедеятельности, простейших медикаментов, оставшихся еще с незапамятных времен и наверняка просроченных, лечебных трав и чего-то горелого. Чего именно, Охра не знал.       Зато прекрасно знал то, насколько плохо сейчас обстоят дела. Каждое утро в тихую, прокрадываясь через дремлющих медиков, к нему приходил Храмов, докладывал об обстановке, и новости не особо радовали. Система городского управления трещала по швам, люди не могли получить даже самого необходимого, и народные недовольства становились все ярче. Потому изо всех сил Охра рвался в самое пекло восстановительных работ и прочей волокиты, подозревая, что Мирону приходится очень несладко, и зная, что не позволит системе, которую так долго строили он, Мирон, верхушка и многие другие, так просто развалиться, даже если придется прибегнуть к крайним мерам.       Правительство уже израсходовало все ранее заготовленные ресурсы, и предоставить больше просто не могло. А капитану приходилось изворачиваться, выдумывать новые способы решения проблем, что получалось далеко не всегда. К концу подходили и строительные материалы, и запасы еды, и просто элементарные бытовые принадлежности, вроде угольного мыла. Потому первостепенной задачей надо было успокоить народ и дать ему хотя бы минимум нужного.       Очевидных выходов из сложившейся вокруг ебаназии Ваня не видел, но с этим уж как-нибудь придется разобраться, ведь если не смогут — погибнет целый город, пути назад просто нет. Мысли эти окончательно добили его за последние три недели, потому думать хотелось о чем-то другом, более приятном.       И он думал о Ванечке. Непонятно почему, но к этому парню Ваня испытывал какое-то нездоровое влечение и невольный трепет. С нежностью он смотрел на Ванечку, навещавшего его — эти поступки тронули его до глубины души. Он не сомневался в верности своих друзей, в том, что его не забыли, но такое вот внезапное внимание и беспокойство о собственном здоровье ему льстили. Только вот за то недолгое время, что Охра лежал в больнице, пацан стал похож на трупака. Кожа у него приобрела зеленоватый нездоровый оттенок, щеки ввалились, сам он как-то похудел и осунулся, глаза уже совсем не сверкали, а глубоко впали, особенно выделясь тенями сложного серо-синего цвета вокруг.       И Ваня не мог не винить себя в том, что от этого задорного, энергичного мальчишки осталась лишь тень, которую Ваня ну никак не хотел видеть, но был вынужден принять — сам же в больницу слег, оставив всех разгребать то дерьмо, что должен был сам. Ладно бы привлекли только бывалых вроде Храмова, но… и мальчишки эти молоденькие повзрослели раньше времени.       Он мечтал, чтобы Ванька стал собой прежним — румяным, неугомонным и вечно дерзящим, и за это же отхватывающим люлей. Но тот словно постарел на десяток лет, и станет прежним с вероятностью ровно такой же, с какой они сумеют восстановить порядок в городе.       И поэтому Охре есть ради чего стараться. На горизонте уже виднелся штаб, где свою лебединую песню готовился исполнить известный всем капитан.

***

      В штабе было удивительно пусто. Во всем огромном здании Охра встретил лишь пару человек, и, как выяснилось, все остальные ушли в другие точки города, где их помощь была нужнее.       Здание обесточили, потому освещение было скудное. Из оконных проемов по коридорам стелился мягкий, плотный дневной свет с пылинками, летающими в нем. Здесь было не прибрано, грязь от обуви скопилась на полу, и достаточно неприятно было тут находится — внутри ощущение, будто ты один в этом ебаном мире, а все вокруг вымерло. Охра не особо любил людей, но совсем без них было тоже… никак.       Тишина долбанная давила на уши, только ритмичное эхо шагов немного ее разбавляло. Охра прошел несколько поворотов, в боку невыносимо кололо — сказалось долгое отсутствие физической нагрузки. Наконец он заметил знакомую дверь в самом конце и тотчас же туда устремился.       Дверь оказалась открытой — значит, к Мирону кто-то заходил, потому что у самого него была непреодолимая мания всегда сидеть в закрытом помещении. Охра заволновался и достал нож, удачно стащенный у спящего Ванечки.       Дверь скрипнула. Ваня напрягся, но из комнаты никакой реакции не последовало.       Он выдохнул, аккуратным движением открыл дверь и вошёл.       Громким звоном отозвался упавший нож, неудачно поцарапав дощатый пол. Ваня застыл, буквально не в силах выговорить хоть что-нибудь, такой картины он не видел лет десять уж точно — удивительно, как такое могло случиться.       В этом маленьком душном кабинете на старом узком диване вповалку лежало два тела. Мирон закинул свою бритую макушку назад, предоставляя прекрасный вид на собственную шею и едва движущийся от дыхания кадык. На его груди улёгся Слава, крепко и доверительно обнимая руками за торс, словно так и надо, словно так и должно быть. Его длинные ноги покоились на деревянном подлокотнике дивана, явно не вписываясь сюда по длине. Мирон в свою очередь по-отечески приобнимал парня за плечи, одну из рук положив на основание шеи.       Они спали так умиротворенно и спокойно, словно бывалая парочка. Конечно, скорее всего они просто разбирали бумаги и заснули, а потом сплелись вот так нечаянно. Доказательством этой версии служили разваленные по полу бумаги и несколько томов. Охра наклонился и поднял один, стараясь не потревожить чуткий сон.       Чего и следовало ожидать, на полу валялась какая-то очередная художественного стиля книжонка. Судя по потрёпанный страницам, читали ее много. Охра хмыкнул — романтики хреновы, самое время сейчас в подыхающем мире книжки читать, где все хорошо и вообще берега кисельные. Как способ убежать от реальности — неплохо, гораздо лучше некачественных и отравляющих организм вещей.       Спящие мирно посапывали, а Ваня тем временем подошел к столу и приподнял тяжелую стопку бумаг с очередными указаниями, пробежался глазами и, словно обжегшись, отбросил от себя документы. — Блядь, — прошипел он. Ну надо же было в такую хуйню вляпаться, это ему точно знать не стоило, не заснет ведь теперь. Ну какой черт его дернул?       Блядь, блядь, блядь. Кто ж знал, что верхушка и Мирон такое придумают? Ваня стрелой вылетел из кабинета, непозволительно громко хлопая дверью.       Прохладный воздух успокаивал. Ваня теперь надеялся, что все будет нормально, потому что у них, похоже, есть план.