долгий путь (не) домой
10 июня 2018 г., 22:39
Славе снилась смерть. Не имела она четкой формы, обличья, просто бесконечная засасывающая бездна, из которой и не выбраться никак — край обрыва, за который Слава держался, обломился, как и последняя надежда на спасение. Смерть поглотила его, и в ее чреве оказалось не так ужасно, только лишь темно, холодно и удивительно… светло.
Парень вскрикнул, его тело резко подбросило на постели, а сам он громко и тяжело свалился на дощатый пол. Провел рукой по лицу, смахивая остатки сна, стараясь избавиться от тяжелого наваждения ужаса.
Последний раз что-то подобное он испытывал, только когда среди ночи при едином свете ночника читал про тех самых рыболюдей из лавкрафтовских ужасов. Ему было искренне страшно, мурашки пробирались под тонкую ткань легкой спальной футболки, но все же тогда было легче. Сегодняшний сон не имел аналогов по своему воздействию, ведь был настолько внушительным и тяжелым, что Слава все еще не мог очнуться до конца. Стряхнуть с себя наваждение было трудно, но он слишком не хотел верить в ужасные реалии сна, в многочисленные смерти, потому пришлось возвращаться.
В глаза било яркое солнце, оставлявшее красивые блики на потертой краске пола. От ослепительного света даже чувствовалось то самое знакомое тепло, которое парень так ценил и ждал. Можно было, конечно, и понаслаждаться, только очень сильно болело бедро от падения — наверняка синяк нальется, да и рука ныла от заноз, но это мелочи. Слава поднялся, поковырял досаждавшие занозы, потянулся и осмотрелся.
Подошёл к окну, через шторы которого пробивался солнечный свет, резко своим теплом контрастирующий с тяжестью снов. Слава отодвинул потертую ткань и зажмурился. Он ощутил себя котом, изнемогающего от первого весеннего тепла. И пусть тепло это было губительно, но удовлетворение приносило такое, что и жизнь отдать не жалко.
Кабинет Мирона казался удивительно пустым, несмотря на наличие многочисленного хлама. Но как-то здесь было неуютно и тяжело, словно Слава в свой прежний сон вернулся. Воздух здесь был гораздо чище и приятней, чем вечером — то ли проветрили, то ли временно установки подключили.
А вот вопрос, где сам капитан, Славу волновал очень сильно. Последнее, что он помнил — как они вместе разбирали отчеты за прошлую неделю, а потом зашел разговор о… О чем, парень уже не помнил. Помнил, что примерно на этом месте заснул.
И вот самое интересное — а как поступил Мирон? Заснул вместе с ним, не сумев справиться с усталостью, или все же нашел себе другой ночлег? Оба варианта Славу устраивали. С одной стороны, спать вдвоем на итак узком диванчике не слишком удобно, с другой — с Мироном они сроднились настолько, будто знали друг друга всю жизнь, и смущаться чему-либо, связанного с капитаном, Слава находил глупым.
Он подошел к шкафу, мельком посмотрев в зеркало — труп живой, не иначе, плоть только душит, — достал свою мятую футболку — незаметно его личные вещи перекочевали в кабинет капитана. Вся его одежда пропахла потом, надо бы постирать, но где? Не в радиоактивной же воде. Вздохнув, Слава напялил на себя наиболее чистую футболку, смутив видом голого торса Эсмеральду на обложке рядом лежащей книги.
Было бы круто просто помыться под тепленькой водичкой, совсем как в детстве, и ничто так сильно не занимало его мысли сейчас, как мечты о возможности соблюдать элементарную гигиену.
От собственных размышлений его отвлек громко урчащий живот. Надо бы на завтрак хоть смотаться, что ль, а то времени поесть со вчерашнего утра не было. Хотя, голод, грязь и усталость стали константами его жизни, но надо бы эту дурную закономерность прервать.
Слава нацепил тупую и надоевшую марлевую повязку, ставшую родной настолько же, как и прыщ у крыла носа, и направился в сторону обеденного павильона.
Бедненько покрашенное синее здание было одним из немногих, где еще нормально работала вентиляция — тут, и еще в нескольких местах ее чинили в первую очередь. Слава стянул тряпку с лица и плюхнулся на первое попавшееся свободное место — он настолько вымотался, что идти искать друзей не было ни сил, ни смысла, потому и просто какие-то незнакомые солдаты за компанию сойдут.
Компания, правда, оказалась мрачной. Да оно и понятно, кто захочет в такое время радоваться. Слава зевнул и посмотрел в окно. Зря посмотрел, потому что настроение сразу же упало на планку вниз.
Прямо под окнами в солнечном свете игрались дети. Совсем мелкая ребятня, некоторым тут и шести, наверное, не было. Удивительно, что матери детей на улицу выпустили гулять, видимо, не досмотрели. Ребятню настолько радовали последние теплые деньки, эти солнечные зайчики, бегающие по всему двору, что у Славы сердце невольно сжалось. Ну нельзя детям жить в таком мире — они достойны гораздо большего, и люди пытались им это дать, только вот единственная мелочь, одна атака все разрушила.
Слава окончательно погрузился в себя и продолжал задумчиво водить алюминиевой ложкой по непонятной каше даже когда все ушли. Он устал, просто сидеть, спокойно дышать и никуда не торопился было в удовольствие. Это ли не счастье?
Но тут Слава крупно вздрогнул — на его плечо легла чья-то тяжёлая рука.
— Славуш, не спи за едой, — мягко усмехнулся Мирон и приземлился рядом — наверняка в штабе задержали, вот и на обед тоже опоздал.
Слава машинально помотал головой, чуть не поперхнувшись. Он хотел было сказать, что в порядке, бодр и весел, только на полуслове замолк, вспомнив свое отражение сегодня с утра, и тут же тяжко вздохнул.
Мирон внимательно прищурившись вглядывался в его лицо и снова усмехнулся. Что-то слишком он в хорошем настроении был.
— Слав, наладится все, — и замолк, спустя паузу продолжив. — Мы письмо от соседнего города получили.
Слава неверяще уставился. Нет, он конечно предполагал такой вариант развития событий, но чтобы так скоро? Когда Охра и Мирон продумывали план, он надеялся на его быстрое исполнение, но чтобы так?
— И что? — выжидательной спросил Слава. Неужели согласились?
Мирон наклонил голову набок, прищурился мягко, так, как умел только он, взял Славу за руку, переплел пальцы и мягким движением большого пальца начал поглаживать венку на запястье. Парня кинуло в жар — трение шершавых подушечек о нежную кожу эхом по всему организму раздавалось. Мирон смотрел на него, заинтересованно ожидая реакции, а Слава уже покраснел до кончиков ушей, уставился в столешницу и, стыдясь повлажневших ладошек, ещё сильнее сжал его руку.
Капитан сейчас был спокойным и умиротворённым — Слава никогда его таким не видел и, честно признаться, это зрелище ему нравилось. И сейчас, держась ладонь в ладонь, счастье, иррациональное, неуместное в этой обстановке, окутывало его с ног до головы.
— На следующей неделе начинаем эвакуацию, медлить нельзя.
Слава заторможенно кивает, думает, что своим надо сообщить, думает о многом, но его внезапно прерывают.
— Ты тоже собирайся, Славуш, — по-прежнему поглаживая его руку, говорит Мирон, в глаза не смотрит.
У парня слова эти набатом в ушах звучат, виски пульсируют. И до него медленно доходит — Мирон ласковый и теплый такой, потому что их странной дружбе совсем немного осталось, неделя, по плану Мирона. Но Слава на это вовсе не рассчитывал.
— Но зачем? В Горгороде ещё люди нужны, а в эвакуацию пусть лучше гражданские отправляются, я ведь тут ещё пригожусь, — отвечает, пытаясь звучать уверенно, но сам понимает, насколько в его речи лейтмотивом звучит невысказанное: «А как же я?»
Мирон вздыхает — такого разговора, видимо, и ожидал, знал, что придется рано или поздно обсудить, но вот не хочется ой как.
— Слав, послушай, — мягко, но уверенно начинает он. — Ты ещё молодой очень, приедешь на новое место, приживешься, карьеру сделаешь, личную жизнь может обустроишь, и поверь, места в эвакуации всем желающим хватит. А тут ты сдохнешь. Южная и северная стены трещинами уже от постоянных нападений идут. Так что забирай друзей и уезжай. — заканчивает он категорично.
— А как же ты? — мрачно спрашивает Слава. — Как же Охра, Леха, все остальные? У вас всех такое же право жить, как и у нас! — переходит на крик, вскакивает, руку вырывая.
Крик повисает в тишине пустого обеденного павильона. Слава проорался, высказался, а сейчас чувствует себя потерянно, как новорожденный котенок. Какая нелепость, какой фарс все это, все то, что происходит вокруг, да и Слава сам тоже.
Мирон смотрит на него снизу вверх, но все равно незримо возвышается над ним.
— Слав, мы все еще не теряем надежды восстановить город. Но для этого здесь должны остаться лишь военные, а эвакуация на нас не рассчитана. — говорит он степенно, но Слава слишком хорошо его за эти несколько месяцев изучил, потому улавливает едва уловимую дрожь в голосе.
Слава будто бы выдохся, но откуда-то снова берет силы на крик.
— Почему ты думаешь только о себе?! Почему со мной не посоветовался?! Это, блядь, серьезные вопросы, их вместе надо решать!
Мирон встаёт, и у Славы, наблюдающего за тем, как капитан к нему наклоняется через стол, мир каруселью идёт.
В голосе Федорова едва сдерживаемая ярость, такая жгучая и отправляющая, что Славе уже сейчас нужен антидот.
— Кем ты себя возомнил? Ты мне не начальник, да и знакомы мы от силы месяца четыре. Почему ты считаешь, что имеешь право быть на равные с теми, с кем я уже давно? С Охрой или Лехой, например. — звенящим шепотом тянет он, как гадюка.
Славе дурно, ощущение, будто его от этих слов, гадких и тяжёлых, сейчас вырвет. И нет сейчас в этом мире человека, которого он ненавидит сильнее, чем себя, клянет за наивность.
Повисшую тяжёлую тишину нарушает работник павильона. Говорит что-то, но Слава не слышит, стремительным шагом покидает помещение.
***
В голове гудит. Слава сидит на кушетке, обхватив голову руками, вещи запакованы в старый потрепанный рюкзак и стоят тут же, у ног.
Объем багажа небольшой — Слава мало что хочет перенести с собой в новую жизнь. Он не думает о том, как будет обустраиваться на новом месте, что его ждёт, думает, как хреново ему будет, если останется. Честным выбором тут и не пахнет, Мирон слишком привык решать сразу за всех.
Славе противно, ни город, ни людей здесь он покидать не хочет. Особенно того самого гадкого, лишившего его выбора Мирона, которого на самом деле Слава очень сильно любит, к которому сильно привязался. И пусть он обижен сильно после того разговора, но все равно злость утихает. И хуй знает, что делать, но не подчиниться капитану он не может.
Он мог бы продолжить растекаться сопливой лужицей по кушетке, но только Ванька, взъерошенный и взволнованный, как воробей, влетает. И орет кому-то вслед:
— Иди нахуй! В пизду мне твое мнение сдалось!
И его голос срывается на последних словах. Выглядит он не лучше Славы — красный, в поту, разгоряченный, злой и… расстроенный. В глазах у него так и плещется растерянность, вряд ли Ванька знает, что делать и как справляться со своими проблемами.
Он падает на кровать рядом с Карелиным, доверительно прижимается мокрым лбом к плечу и сдавленно в рукав одежды шепчет:
— Ты едешь? Он тебя тоже отправил?
Слава готов поспорить, что вместо слова отправил Фаллен «выкинул» подразумевает, и лишь обнимает. Вдвоем им всегда легче и проще было, пускай есть и другие ребята, но их мало что в Горгороде держит, им легко дастся переезд, а вот они вдвоем едва ли знают, как эту ситуацию разруливать.
— Может оно реально так лучше будет, — говорит Слава, а в горле ком стоит. Этой ночью он в отчаянии сожжет одну из книг, подарок Мирона.
***
До эвакуации остается ночь. Славу охватывает форменное безразличие — что в другой город, что умереть, все одна хуйня. Он скуривает все, что осталось у него и у его друзей, несмотря на вялые протесты. Дико болит голова и глаза, но он отметает все это в сторону. Ваня тоже особо радостным не ходит, но вместо равнодушия в нем кипит злоба. Он и раньше-то был не подарок, а сейчас совсем взбесился — ходит злобный, будто гремлин, всех оскорбляет и как малолетка невоспитанная, хамло последнее себя ведет. Куда только Охра смотрит — раньше Фаллен себе едва такое позволить мог. Только злость выматывает сильно, и сейчас Ванька мертвым сном спит. Слава хотел бы как он — заснуть и ни о чем не думать, тем более устал адски — никто работу не отменял. Но его на улицу неведомой силой тянет, и Слава уже не может противиться и, зябко поводя плечами, идет к выходу. От уличного фонаря он прикуривает сигарету, удачно стащенную у Вити и видит, прищурившись, в окнах штаба свет. Здание на другом конце улицы кажется зловещей громадиной, а светлые проемы окон — глазами, широко раскрытыми от ужаса. Слава мотает головой, прогоняет фантазии — его детская впечатлительность и хорошее воображение, взрощенное красивыми словами из книг, никогда ему на руку не играли. Спонтанно он решает прогуляться, и ноги сами его несут к штабу. < Подслушивать нехорошо — с детства уяснил, ведь жизни учился не столько у мертвых гениев слога, сколько у живой шпаны в развалинах родного города. Только тут за стеной он слышит знакомые голоса и не может удержаться от того, чтобы затихнуть и навострить уши. Прижимается спиной к холодной стене и затихает, чувствуя себя маленькой пакостящей девочкой. — Знаешь, у нас могло бы получиться, только жалко его здесь оставлять. — за стеной вздыхают, и Слава сам себе не верит — не может у Охры быть такой грустный и спокойный голос, но непредвиденные обстоятельства их всех сильно поменяли. — Как будто мне своего отпускать больно хочется, — горько выдыхают ему в ответ. И Слава застывает. Потому что эти интонации, эти звуки голоса он знает наизусть, ему не надо видеть лица, чтобы понять, кто это. Не контролируя себя, он чересчур громко выдыхает и напрочь теряет возможность остаться незамеченным. Он успевает убежать раньше, чем его бы настигли. На бегу теряет обувь и, похоже, остатки разума, но он ни о чем не жалеет, потому что понял, что будет делать. К счастью, разыскивать его никто не стал.***
Шум из тысячи голосов обволакивает, как мягкое пуховое одеяло. Странное чувство отстраненности и непричастности ко всему происходящему охватывает, и Славе настолько все равно на все происходящее. Решение давно принято, и его больше ничего не волнует. Рядом стоит побелевший Ванька, судорожно сжимает кулаки, неподалеку — их компания, но Слава внезапно понимает, насколько эти люди для него чужды. Он закидывает свои вещи в эшелон, когда уж все гражданские уехали. Довольно немалое население города было эвакуировано в течение дня, и вот теперь настала и Славина очередь. Большинство сокурсников уже залезли в старые, ненадежные на вид вагоны. Фаллен нервно докуривал в сторонке и потом подошёл к нему. Его мелко потряхивало то ли от злости, то ли от волнения. — Поехали? — и в его голосе было столько чистого отчаяния, что Славу передёрнуло. — Поехали, — покачал головой, бросил взгляд в сторону Мирона. Ну ничего, он ему еще покажет. Удивительно, как эта сложная система подземных дорог существовала. Она была построена сразу же, вместе с городами, как способ транспортировки в экстренных случаях, таких, как этот, и считалась максимально безопасной. Ну, насколько вообще само понятие «безопасность» не считалось абсурдным в этом мире. Вагоны были строго загерметизированы, чтобы во время самой поездки не произошло отравления радиацией. Все-таки, таким туннелям не стоило особо доверять. Людей было не особо много, и все их друзья вполне поместились в первых трех вагонах. Слава с удивлением подумал, насколько же сильно они отдалились — за последний месяц толком он общался разве что с Ваней, Мироном и прочим штабом, а общество друзей детства ему уже не было интересно, впрочем, как и Ване. Осознавать это было достаточно прискорбно, но Слава понимал, что прежние отношения восстановить он не сможет, да и не хотелось толком. Есть вещи, которые стоит от себя отпускать в жизни, и прощание с друзьями он, да и Фаллен, приняли достаточно спокойно. Слава никогда бы не смог для себя объяснить, почему тогда он принял такое решение, но именно в тот момент он наиболее четко осознавал, что должен остаться в Горгороде, и ни в какое другое место отправляться ему не стоит. А Ванька, испытывающий то же самое, лишь поддержал его, и вместе они разработали абсурдный, едва ли действенный план. Отступать назад было нельзя. Вместе они сели в последний вагон — Слава нашел в себе силы не оборачиваться на Мирона, хотя отчетливо чувствовал его взгляд спиной — Мирон не позволил бы ему не уехать. Что ж, кто кого. Поезд тронулся.
