Чредой подкупольных перипетий

Lorn — Acid Rain

      Ваня проснулся от холодного прикосновения стекла к чувствительным, горячечным губам. Постарался чуть приподнять затекшую шею и со стоном опустил голову обратно — тупая боль будто парализовала все тело. Но тут же его мягко, но настойчиво приподняли одной рукой за шею, а другой разжали губы и дали-таки напиться. Даже севшим зрением Ваня узнал бы эти татуированные руки.       Простую воду им тут уже давно не давали — слишком велика была доза радиации, по клеточкам разрушавшей их тела. Так что йодный привкус в воде и еде стал этакой константой. Но что-то внутри смутно подсказывало, что когда их час настанет, уже ничто не спасет — ни новый внутренний купол, чье строительство только началось, ни препараты — ничего вообще.       Ваня давно хотел было спросить, когда и зачем Охра набил себе татухи — выглядели они так себе, словно кляксы неумелого шестилетки — видимо, выцвели и утратили четкий контур со временем, а поправить это у Охры уже возможности не было. Но даже несмотря на низкое качество рисунков, Ване они лишь брутальности добавляли.       «Ваня», — сладко перекатил Ванечка на языке. То, что за все время его болезни Охра навещал его чаще Славки, невероятно льстило. Непонятно, в какой момент он перестал его бояться, сторониться, но привык к твердым, но ловким и аккуратным рукам, менявшим повязки, к мягким и совсем не как прежде миролюбивым интонациям в голосе, к потеплевшему взгляду. И теперь, когда весь Охра будто стал дружелюбнее, с радостью подставлялся под его поглаживания, разрешал тормошить слежавшиеся в колтун волосы.       Конечно, говорить за Охру он бы не ручался, но ему тоже будто… будто требовалось человеческое тепло, будто он тоже соскучился по несмелой нежности и чуткости в этом грубом мире, будто ему самому нравилось Ванечке помогать и нести за него ответственность.       И смотреть именно на Ваню, а не на Охру, на уставшего и грязного, но такого родного, было очень приятно.       Ванечка просунул здоровую руку под одеяло и сжал ладонь Вани, а тот все понял без слов и погладил большим пальцем тыльную сторону.       Снаружи в теплеющем вечере раздался вой — теперь, когда купол был почти наполовину разрушен, крики мутантов стали куда более различимы. Такой себе аккомпанемент, на самом деле, но все немногочисленное военное население уже давно привыкло. Жить еще очень хотелось, даже в этом мире, потому руководство решило возвести новую стену из обломков старой. По сравнению с прежней территорией, где жил целый город, теперь останется лишь маленький пятачок со всеми складами, штабом, парой общежитий и перроном. Конечно Ванечке было жаль, что все, что осталось от людей, съехавшихся с окраин, достанется мутантам, но ничего не поделаешь.       Новая стена не отличалась прочностью, но строили ее быстро даже в таком небольшом составе. Наверное, все дело было в слаженности — все, кто остался, чувствовали, что старая стена под натиском тварей простоит еще очень недолго, и с этим надо что-то делать.       Охра сильнее сжал его ладонь и прерывисто выдохнул — солнце село, город погрузился во тьму. Значит, сейчас и так душераздирающие вопли станут еще громче. Ваня всмотрелся в его лицо, отмечая про себя, что неплохо было бы Охре отоспаться с этим его серым цветом лица и мешками под глазами.       Он подвинулся на узкой койке, уступая место и приглашающе похлопал ладонью рядом с собой. Охра сейчас вряд ли откажется, его, уставшего и измученного долгой стройкой, вряд ли что-либо смутить сможет. Он скинул ботинки, куртку и лег в постель — Ванечке сразу же ударило в нос стойким ароматом грязи, строительного мусора и пота. Запашок был, конечно, зубодробительным.       Охра заметил его отвращение и понимающе усмехнулся сквозь наступающий сон. Свернулся поудобней, подогнув бесконечно длинные конечности, уткнулся носом Ване в плечо и пробормотал: — Нашим сегодня воду дали. Тебя будить не стал, сходим завтра с утра — я договорился.       И тут же провалился в сон.       Душ?! Ванечка чуть от радости на постели не подскочил. Неужели в кои-то веки он сможет помыться, ощутить себя по-настоящему чистым. Может даже мыло выдадут. А если еще и воду подогреют… Он довольно зажмурился, предвкушая наслаждение.       Но тут же про себя спохватился — это что, получается, Охра из-за него душ пропустил? Ваня довольно вздохнул — вот оно, рыцарство. Да и мыться вдвоем гораздо удобнее, меньше народу — больше кислороду…       Ваня благодарно погладил Охру по голове, провел рукой по мощной, красивой шее, полюбовался на спокойное, красивое лицо, поцарапался о многодневную щетину — он обязательно найдет способ, как его отблагодарить. А пока можно спать, отодвинув на периферию сознания крики мутантов. ***       Холодные ладони мягко легли на Ванины щеки. Потормошили, помяли упругую кожу, а Ванечка, ощутив контраст температур, сразу же проснулся, попытался руки оттолкнуть, но тщетно. — Вань, вставай. Я договорился с Мироном, чтобы нам в душ дали сходить, — настойчиво продолжал его донимать Охра.       Но Ванечку теперь и не надо было из кровати вытаскивать, он сам готов был бежать в сторону душевых — ура! — наконец-то он вновь вспомнит то ощущение, когда грязь на зубах не хрустит. Может даже успеет одежду сполоснуть, кто знает.       Он сел на кровати и взглядом попытался найти ботинки. Охра проследил направление его взгляда и пододвинул их ступней от дальней стены. Но мало было обувь найти — ее еще надо было и надеть, а этим Ваня не занимался уже долгое время, чаще таскаясь до ближайшего туалета в старых тапках. Наклониться и завязать шнурки не получилось — мешалась неудобно перевязанная рука.       Охра тем временем стоял в стороне и с детским любопытством наблюдал за неловкими попытками. А потом одним цельным движением сел перед ним на колено, прислонившись лбом к внутренней стороне бедра и завязал шнурки — быстрым и отработанным движением.       Ванечка сглотнул. Вид темной, вихрастой макушки меж ног не побуждал на хорошие или хотя бы приличные мысли. Он вообще не думал, что доживет до такого времени, когда Охра, тот самый Охра, будет завязывать ему шнурки, а тут здравствуйте, получите и распишитесь.       Удержаться было трудно, Ваня сам не понял, как вышел следующий жест — он неосознанно, завороженно, но очень трепетно пропустил через пальцы спутавшиеся пряди. Охра вскинул взгляд и вдруг улыбнулся — зубасто, но так горячо и многообещающе, что у Вани взмокла спина.       Охра медленно поднялся, опершись рукой о бедро Ванечки и проехавшись ладонью к паху. Провел другой ладонью по предплечью, легонько сжал и тихо позвал: — Вань, пойдем.       И Ваня, абсолютно не осознавая действительности, побрел за ним в сомнамбулическом состоянии. Потемневшие серо-голубые глаза гипнотизировали и подавляли волю, так что Ванечка не смог бы сопротивляться, да и не особо-то хотел.       Впервые за долгое время он вышел на относительно свежий воздух и будто проснулся. Было прохладно — медленно подкрадывался сентябрь со своим пронзительным ветром и желтеющими листьями.       Под куполом было тихо, словно ни души. О том, что жизнь это место еще не покинула, сообщало лишь прерывистое дыхание Охры за спиной и тепло его рук на плечах. У Вани даже голову закружило от того, как это все было — контраст температур воздуха и заботливо накрывающих ладоней, безмолвия деревьев и шуршащего дыхания возле уха, необычайно волновал все рецепторы.       Ванечка очнулся только после толчка в спину и побрел в сторону душевых. Сломанная рука отзывалась тупой болью, и ему оставалось лишь молиться по ночам, чтобы она срослась нормально. Удивительно, как он в ту ночь вообще заражение не подцепил.       От холодного кафеля под ногами пробрало дрожью. Ваня уже успел стащить с себя обувь, и только тут до него дошло, что раздеваться, в общем-то, придется полностью. При Охре. При, мать его, Охре. От этой мысли его окатило холодным и липким волнением и ещё чуть-чуть — возбуждением, тугим и тянущим. — Ванечка, чего ты стоишь? Помочь тебе снять футболку? — обыденным тоном предложил в то время Ваня, уже успевший с себя стянуть верх.       Ванечке стало очень плохо от вида его подтянутого, стройного тела. Он сглотнул, мысли неконтролируемо кружили внутри головы. Нет, точно ему ни с чем помогать не надо. Никакие удовольствия таких жертв не стоят, так быть не должно, он уверен. Не должно его бросать в жар от четких линий тела, от пронзительного, цепкого взгляда. — Да я сам справлюсь, — прошелестел он — во рту пересохло.       Охра нахмурился, подошел ближе, уставился сверху вниз, а потом своими клешнями потянул вверх краешек серой от грязи футболки, и Ваня не мог не поддаться. Пускай в этой ситуации только он и видит нечто большее, чем просто гигиеническая процедура.       На себя, в отличие от Охры, смотреть было не так приятно — бледный, покрытый подсохшими ссадинами, мышцы за время, проведенное в больнице, успели одрябнуть. Но вот похоже кто-кто, а Охра так точно не думал, слишком уж он долго и упрямо рассматривал Ванечку, скользил взглядом так, будто раздевает непросто догола — кожу снимает, все внутренности перепотрошить хочет, докопаться бы до самой сути.       А Ване и хочется этого — хочется открыться и сказать: «Вот он я, вот душа, вот кишка, интересно?» И было бы неплохо получить отклик в чужой неясной душе.       Стянуть с себя шорты еще сложнее, еще более стыдно под пристальным взглядом. И вроде нечего стесняться — все мы одинаковые сыновья Божьи, только нихуя в это сейчас не верится.       Они идут в душевую, ступая по кафелю. Охра все также сзади, якобы придерживая Ванечку, но им обоим прекрасно понятно, что вовсе не за этим — контрол-фрик Охра еще тот, и Ване сейчас сбежать не позволит.       Живительная влага надолго отвлекла Ваню. Как же он давно не мылся по-нормальному, а тут еще и вода была комфортной температуры. Даже Охра отстал на время и в стороне сосредоточенно намыливал голову ссохшимся хозяйственным мылом.       Осколок точно такого же был и у Вани. Сейчас ему было все равно на все то, что творилось там, во внешнем мире. Было все равно на вой мутантов, на рушившуюся действительность — в его реальности сейчас были только теплые струи, скользившие по телу, размякшая и чувствительная кожа, мыльная пена.       Тесное помещение быстро заполнилось паром — вязким, плотным, как комья грязной медицинской ваты, на расстоянии локтя ничего не рассмотришь. Но это Ванечку даже радовало — ни он Охру не видел, ни тот его. Хотя что-то внутри подсказывало, что того ситуация нисколько не стесняла.       Мыться было неудобно — еще рука не помешала бы, а то одной совершенно не получалось привести в порядок свалявшиеся волосы, да и повязка стремительно размокала под струями воды, и это омрачало такое радостное событие.       Ваня мучился, пытаясь приспособить скользкий обмылок в зубах — вкус был отвратный, отдававший щелочью, волосы не желали распутываться, сплошным мокрым комком оставаясь на голове, а глаза застилало пеленой. — Помочь? — вкрадчиво раздалось над левым ухом. Ваня вскинул голову и отпрянул к стене, больно ударившись лопатками. Неясные очертания фигуры приобретали четкость по мере приближения, и совсем скоро он уже нос к носу стоял с Охрой.       Глаза у того были кристально чистые, но что-то в их выражении заставило Ванечку заволноваться. Он зажмурился, не пытаясь даже предугадать дальнейший ход событий.       Легкой прохладой и мурашками отозвалась крепкая ладонь на талии. Охра внимательно пожирал его взглядом, что чувствовалось подсознанием, и ладонью проскользил вверх до подмышечной впадины.       Ване в этих прикосновениях чудилась странная неуверенность и неловкость, словно Охра мог бы отступить, но уже сейчас понимал, что просто так из душевой не выберется.       Щекотки он никогда не ощущал, но сейчас от этих незначительных ласк стало волнительно хорошо, и та самая щекотка отдалась внизу живота. Ваня стыдливо постарался прикрыться, но его здоровую руку зафиксировала обычно шершавая, но теперь мягкая и влажная ладонь. Следующего он не ожидал совсем — его не стали нагло лапать за ягодицы и прочие интимные части тела, а свободной рукой зарылись в отросшие волосы, аккуратно, бережно распутывая. А ему лишь оставалось повиновенно стоять, чувствуя неожиданно умелые и заботливые руки кожей головы.       Ему в глаза попало мыло — зажмурился, защипало, но мимолетная боль прошла, а ощущение удивительной безопасности и умиротворения осталось. Охра стоял близко, практически прижимаясь своим телом к Ванечке. А у того тело живое, которое не могло не отреагировать на долгожданные, первые за долгое время ласки.       Обычно приходилось довольствоваться тихой дрочкой в темноте уборной, а теперь, когда Ваня как назло сломал свою рабочую руку, сверхчувствительность и восприимчивость его организма была объяснима. Оставалось лишь надеяться, что Охра ничего не заметит.       Но тот был занят — простое мытье волос постепенно перешло в массаж головы, и внутри Вани разливалось концентрированное удовольствие. Никто ему раньше так не делал, и он буквально потерял рассудок от таких действий.       В тот момент все страхи и сомнения куда-то отступили, и когда пальцы Охры коснулись его щеки, чтобы убрать лишнюю прядь, то Ваня без лишних дум притянул его ладонь к своим губам и поцеловал, а потом и вовсе вобрал два пальца в рот, безотрывно смотря в глаза. Охра тихо выругался, и наугад погладил пальцами там, внутри, по твердому небу — Ваню пробрало дрожью, липким возбуждением и детским, практически наивным восторгом.       Только вот вещи, которые они тут собрались творить, были отнюдь не детскими.       Ваня придавил его к стене, и вес его тела совсем не тяготил. В глазах у него плескалось дикое предвкушение, и если бы Ваня прямо сейчас не был мокрым, то резко бы ощутил, как вспотела спина.       Его всего гладили и ласкали долго, а он был послушным и отзывчивым — судя по расширенным зрачкам Охры, такая реакция приводила его в восторг. Он как-то исхитрился особо удачно зафиксировать сломанную руку, так что Ванечка о ней практически забыл. А потом его ногу вольным жестом закинули на чужое бедро — Ваня попытался было воспротивиться такой открытой и смущающей позе, но его еще сильнее вжали в кафель, и ничего, кроме сдавленного писка из груди у него не вырвалось.       Охра сдавленно и прерывисто дышал ему в шею, и совершенно неожиданно, обезоруживающе скользнул пальцами меж половинок, провел по сжатому отверстию и жарко выдохнул в ухо: — А там ты уже помыл?       Ванечка залился краской, уткнулся лицом в изгиб шеи и чуть сильнее сжал волосы на затылке Охры. И тихо, стесняясь, выдохнул тому в кожу: — Да. Только… аккуратнее, прошу тебя.       Эти слова сломали в нем всю гордость, которая до этого момента хоть чуть-чуть, но оставалась. Но с другой стороны — они взаимно друг друга хотят, дрожат от возбуждения, так чего стыдиться? Зачем мнительно строить эти тупые, совершенно ненужные преграды?       Охра аккуратно коснулся еще мокрыми от слюны кончиками пальцев отверстия и помассировал, надавив. Ваня призывно надавил пяткой на его поясницу и выдохнул в шею — что делать в таких ситуациях он решительно не знал, но решил довериться интуиции.       Первый палец в его заднице отозвался тупой болью — Ваня рвано простонал, и голос его разнесся по помещению. Он ощущал твердый член рядом с выемкой пупка, и мысль о такой близости Охры подстегивала, как не что иное.       И Ваня решился — обхватил левой рукой его член, и пусть это было неудобно, но прикосновения к бархатистой, нежной коже ему очень нравились.       Охра, однако, тоже был не железный. Протолкнув первый палец на две фаланги, прохрипел: — Черт, ты слишком узкий. Давай так мы в другой раз попробуем.       О, у них еще будет много возможностей — это Ванечка понимал уже сейчас.       И обхватил своей крупной ладонью поверх Ваниной уже оба члена, и Ванечка не выдержал — гортанно простонал, потому что все это, в совокупности, было чересчур — то, как его ритмично втрахивали в стену, как размеренно двигалась на их членах скользкая от влаги ладонь, то, как конвульсивно сжималось отверстие от ощущения фантомных прикосновений, как Охра жарко дышал в шею — Ваня кончил. Впервые за долгое время, очень ярко, до темных кругов перед глазами, излился в татуированную ладонь.       Охра на миг довольно приподнял ладонь и широким движением языка собрал вязкую консистенцию — у Вани перед глазами заплясали звезды.       После оргазма прикосновения отзывались еще острее, становились неприятно навязчивыми, но Охра продолжал втрахивать его в кафельную кладку, терся членом о член уже в очень быстром, непонятном ему самому темпе.       Когда он кончал, Ванечка очень внимательно следил за его лицом, за тем, как широко распахиваются голубые глаза и округляется рот. И его голос, вечно хриплый, на момент последнего стона преобразился, став по-птичьему звонким.       Вода остывала, и вместо теплой и приятной стала колючей, раздражающей.       Охра молча взял Ванечку за руку, доверительно переплетая пальцы, и повел обратно в раздевалку. А там замотал в широкую, когда-то бывшую белой простыню — полотенец у них просто напросто не осталось, — и целомудренно припал к его рту на мгновение. После помог обтереться, сам натянул растянутую майку, легко толкнул тяжелую дверь на пружине и оглянулся, сверкнув в полутьме раздевалки глазами. — Пойдем, Ванечка.