Чредой подкупольных перипетий

      Смертельная усталость — сейчас бы лечь, поспать часов двадцать, а лучше и не просыпаться вовсе. И это даже не столько из-за плотного графика, вечного тяжелого физического труда, переживаний о том, выживешь ли ты, блядь, вообще, сколько из-за беспокойства о мальчишке — об этом шебутном, неловком, временно затихшем, живучем, но таком... нужном. Нужном этому городу, но гораздо больше — Мирону.       Но капитан взрослый человек, не простит себе, если позволит загубить юную жизнь — некоторые ошибки нельзя допускать. Потому последние часы перед отправлением эшелона позволял себе украдкой смотреть на него, стараясь впитать, запомнить каждую черточку, чтобы потом как заевший экран проматывать одну и ту же картинку перед глазами. Мирон слышал, что когда-то существовали фотоаппараты, он даже видел парочку потертых снимков и сейчас впервые так сильно пожалел об утраченных благах цивилизации, пожалел, что не умеет рисовать, выводить четкие линии угольком на бумаге, как это получалось у Храмова. Но даже так — разве плоское изображение сможет передать Славу, такого невозможного, алогичного, фантазийного, будто выдуманного? Едва ли.       Вместе с тронувшимся поездом внутри оборвалась, лопнула ниточка, сшивавшая, фиксирующая сердце — он вмиг постарел. А потом и вовсе слег с температурой, благо Ваня подменит, Ваня хороший и верный друг, а Мирон слабый и никчемный. В те сутки, ужасное и тяжелое время, которое Мирон предпочел никогда бы не вспоминать, он лежал как овощ на кровати, пил чай и пытался вернуть себе жизненный тонус, все-таки, что ни говори, но: "спасение утопающих — дело рук самих утопающих".       Он был рад, что ему хватило сил хотя бы не заорать и не остановить эшелон — уже успех, но тоска разрывала изнутри, и ему так хотелось, чтобы Слава сейчас оказался рядом, но выдавать желаемое за действительное для него сейчас было верной гибелью.       Это была какая-то неправильная, больная привязанность — он надеялся, что после Димы такого никогда не случится, но вот оно, получите и распишитесь. Мирон уже очень давно не испытывал возбуждения, краем сознания подмечая, что может даже и не способен уже на это, но тут речь вовсе и не шла о банальном, пошлом желании — эту платоническую любовь ему хотелось сохранить в воспоминаниях чистым и светлым чувством. С Димой так не вышло — тот не умел терпеть и ждать, зато у него прекрасно получилось опошлять, портить все, что чувствовал Мирон своими вульгарными тошнотворными словечками. И вроде с течением времени все плохое должно забываться, но вот тут — с точностью наоборот.       «Со Славой так не будет, » — уже в постели решил капитан. У него хватит сил сохранить в себе тлеющие моменты из прошлого и не сойти с ума в этих четырех стенах, глядя в потолок. Боже, как ему это все опостылело — кабинет, работа, книги…       Дверь в кабинет скрипнула — Ваня пришел проверять, и Мирон, совсем как маленький, притворился спящим. Впрочем, это притворство вскоре превратилось в глубокий, изможденный сон.

***

      Слава только заметил, какие у Мирона ресницы — светлые, частые и длинные. А глазные яблоки чуть двигались под тонкими, с синими прожилками веками, что вместе с тихим дыханием сигнализировало наличие жизни в теле капитана.       В кабинете было невозможно душно — они буквально задыхались, потому Слава решительным движением отворил форточку. В комнату дунуло прохладным осенним ветром и запахом прелых листьев, и аромат этот причудливо перемешался со всем, что до того Слава испытывал.       Он уселся на стул рядом с диваном и взял за руку Мирона — тот скоро должен проснуться, войти в новый день отдохнувшим и посвежевшим, а Слава лишь хотел быть первым, кого Мирон увидит.       Пальцы у того были прохладными и шершавыми, на запястье прослеживался размеренный пульс. Сжимать руку на венах Мирона было так волнительно и доверительно в то же время — Слава буквально чувствовал, как под его рукой течет чужая хрупкая жизнь.       Наконец веки затрепетали. Капитан сел, инстинктивно выдернув руку и будто не замечая Славу рядом — тот был тенью, дуновением ветра за плечом, но не более, и оставалось терпеливо ждать, когда на него обратят внимание.       Мирон будто бы и не проснулся до конца — сонно глянул за правое плечо, за левое, а там — Слава, и он уставился во все глаза, огромные, ярко-голубые, будто бы не веря в его реальность, рукой пытаясь развести мираж.       Но Слава тут вполне реален, но сидит недвижим — боится спугнуть момент. Мирон вдруг притягивает его к себе, перетаскивая со стула на краешек дивана, и обнимает — крепко и очень чувственно, будто родственника, вернувшегося спустя восемь лет войны. Он давит на лопатки сильно и немного больно, утыкается лицом в надгрудный карман Славиной одежды. И парень чувствует что-то горячее и мокрое, с удивлением понимая, что это слезы.       Мирон поднимает голову и смотрит в упор — глаза у него злые-злые, мокрые и оттого блестящие, глаза уставшего и потерявшего всякую надежду человека. Слава видит в зрачках отражение пугливого и заблудшего не пойми куда мальчика.       — Вот ты сука, а, — безэмоционально выдавливает Мирон. — Не дашь ведь жить спокойно, слишком глубоко в мою голову пробрался. — И снова прячет лицо в подмышечной впадине.       Слава застыл от удивления, и лишь спустя какое-то время решился положить ладонь капитану между лопаток. Сказать, что он охуел — не сказать ничего, но в груди у него взлетело, вскинулось сердце — одними лишь словами, простит комбинациями звуков Мирон мог его волновать, как никто другой. Для него вся эта атмосфера, все происходящее было миражом, непонятным, но таким манящим.       — Но Мирон, — тихо отзывается Слава, наконец-то понимая, в чем проблема. — Я ведь живой и настоящий, а это вовсе не сон. — И зажмуривается в ожидании реакции.       А она последовала незамедлительно.       — Какого хуя?! — заорал Мирон, отталкивая его от себя с тако силой, что Слава невольно отшатнулся на несколько шагов. Лицо Мирона перекосилось от гнева, тяжелое пресс-папье со стола полетело в Славу. — Блядь, неужели ты настолько обнаглел?! Это же стольких усилий стоило, просто документы-то твои оформить!       Сам не замечая, он оттесняет Славу в угол и глубоко вдыхает, чтобы продолжить тираду парень молча делает еще один шаг назад.       — Ненавижу! — он подходит практически вплотную, Слава совсем в стену уперся, а потом бьет, но не так, как это сделал бы хорошо подготовленный солдат — как расстроенная девушка, сильно разочаровавшаяся в своей первой любви, отвешивает пощечину.       И для Славы такой подход к делу еще обиднее и унизительнее.       Ну и как ему объяснить, как донести, что раздельно существовать они уже не могут — у Славы рот как от черемухи при этой мысли сводит. Почему-то в этой ситуации именно он чувствует себя старшим и более мудрым — вспоминаются сцены из детства, когда он видел соседские ссоры — иронично, но Мирон отдаленно напоминает уже давно почившую соседку, ежедневно пилившую непутевого муженька.       У Мирона запала хватит еще надолго — он бестолково машет руками, будто бы мельница. Только вот Слава вовсе не ебучий Дон Кихот, и он решительно, совсем не по-джентельменски хватает его за руки, крепко сжимая.       Мирон смотрит на него гадюкой — он такой нелепый сейчас, — и вдруг стремительно падает в обьятия. Слава не верит ни себе, ни ему, ни сложившейся ситуации, но прижимает к себе бритую макушку, как мать, спасающая детей от войны. Плечи Мирона странно трясутся, сквозь ткань Слава чувствует его прерывистое, горячее дыхание. Глупое сердце делает кульбит, и даже в такой ситуации Слава не может сдержать восторг — Мирон тут, рядом, прижимается к нему. То, что он чувствует, и не объяснить толком, но единственное, что ему ясно наверняка — это чувство преследует его уже очень давно, но только сейчас пробудилось в полной своей силе.       Капитан вряд ли будет вновь бросаться, и не такой Слава идиот, чтобы не понимать — в глубине души Мирон эгоистично рад его видеть, и теперь то, что между ними есть — лишь вопрос времени.       — Ну что ты, — тихо произнес Слава, уткнувшись носом ему в щекотно колющуюся макушку. — Все наладится, правда, — словно умоляя добавил он. И оказался прав. ***       Закат золотил колышущиеся занавески. Ваня зябко поежился — в комнате Охры дуло немилосердно, понятно, чего он такой закаленный, а мерзлявому Ване оставалось лишь кутаться в старое ватное одеяло.       Совсем недавно он впервые зашел на третий этаж жилых корпусов, которые сейчас практически полностью пустовали. Здесь жили все старшие, но теперь это классовое деление потеряло всякий смысл, и Ваня мог слоняться без дела по всей постройке, но чаще всего проводил время у Охры.       С момента последнего душа прошло ровно столько, что Ваня вновь начал чувствовать себя грязным. Стена была практически полностью готова, но Ваня толком не принимал участия в строительстве, пусть и рук не хватало — его чаще отправляли на подсобные работы.       За это время он успел побыть и поломойкой, и поваром и кем бы то ни было еще — все профессии нужны, все профессии важны, только было бы неплохо вдруг почувствовать себя причастным к чему-то большему. Так что пресловутая стена продолжала оставаться для него мифическим созданием.       Зато Охра пропадал там днями, а когда приходил домой, то сразу же падал на кровать. Ваня мог бы обидеться, чувствуя, что его невероятно обделяют вниманием, но прекрасно понимал всю плачевность ситуации.       Правда, сегодня Ваня обещал вернуться пораньше. Ванечка сладостно зажмурился, представив, как будет гладить рельефный треугольник его спины, разминать затекшие мышцы, зацелует шею и щеки, колючие, как молодой еж, и много чего еще.       Мечтательно развалился на кровати — хоть она-то в холостяцком, полупустом жилище Охры была нормальной, пусть и тесноватой. Во всяком случае, им вдвоем было заебись.       Решение о переезде Ванечки было безмолвным, но единогласным. Как-то незаметно они вместе перетащили его вещи, Ванечка оккупировал письменный стол и подоконник, а Охра оккупировал его всего, целиком и полностью, по ночам собственнически прижимая к себе спиной.       Скрипнула дверь — в полутьму зашторенной комнаты ввалился темный силуэт. Охра умел передвигаться тихо, с грацией большой хищной кошки, потому Ванечка его заметил только когда его самого сгребли в объятия.       — Привет, — щекотно выдохнул ему в ухо. — Скучал, котик? — последнее слово оборвалось, будто Охра не до конца был уверен в том, что говорит, но Ванечка сильнее к нему прижался, словно давая понять: «называй как хочешь, все равно уже твой».       От Охры исходило ровное, густое тепло, и мерзлявый Ванечка не мог им насытиться — стащил грязную, облипшую пылью майку с него в два счета. От его тела сильно пахло потом и чем-то еще, острым, неприятным запахом, словно дегтем, но Ванечка был к этому аромату привычным и нисколько не смутился, а наоборот, лишь потянулся вперед. Ущипнул за сосок — те у Охры были чувствительны, и он сдавленно вскрикнул, подавив голос в сгибе плеча Ванечки.       — Не сегодня, ладно? — с мольбой в голосе произнес тот, вскинув взгляд. — Я очень устал, — добавил, словно оправдываясь.       Ваня нежно и успокаивающе поцеловал его в уголок рта, проникновенно заглянул в глаза:       — Ложись и расслабься уже наконец, — потребовал он, надавив на выпирающие лопатки. Под его ладонями Охра послушно улегся на живот.       Конечно, жаль, что у них так редко получается побыть вместе в полном понимании этого слова, но Ванечка не тупой, понимает, что сейчас не до этого. А сейчас можно просто постараться и сделать Охре приятно, чтобы тот отдохнул как следует.       Ваня поцеловал его в выпирающий шейный позвонок, и это первое прикосновения отозвалось щекоткой где-то внизу живота. Похоже, не только у него — Охра рвано выдохнул, слепо вытянул руку назад и оттолкнул Ванечку:       — Давай не сегодня, прошу тебя, — прошептал он, отказываясь даже от таких мелочей. И в его покорном тоне не осталось ни мельчайшей частицы того прежнего Охры — этот Ваня, хороший и чувствительный парень с удивительно красивой спиной, принадлежал только ему, Ванечке, и хер ли кто посмеет на него посягнуть.       — Как скажешь, — покладисто ответил он, и оторвался от спины, лишь продолжая открытыми ладонями выводить непонятные узоры по лопаткам. Все же Ванечка и сам порядком устал, потом успеется.       — Кстати, как стена? — заинтересованно протянул он. Надо было успеть ухватить последние моменты, пока Охра еще не вырубился.       — Лучше, чем мы предполагали. — сквозь подушку пробормотал он. Приподнял голову и удивительно пробормотал:       — Знаешь, мы тут, похоже, еще достаточно протянем, — закончил, уже засыпая.       Ваня прижался щекой между лопаток, слушая мерный стук сердца. Ему, в общем-то, было без разницы, сколько на земле им ещё отсчитано. Главное, что они вместе, так что теперь все нипочём.       За окном угас последний луч солнца — Ваню разморило, и он уснул прямо так, на спине Охры.