Чредой подкупольных перипетий

      Лицо у Славы было таким юношески чистым, одухотворенным даже, а сейчас, когда он жмурился в лучах рассветного солнца, Мирон не мог перестать любоваться на гусиные лапки морщинок в уголках зажмуренных глаз; на округлившийся рот и растрепавшиеся волосы.       В тот самый момент Слава сжался особо сильно, и Мирон по инерции сделал несколько толчков и кончил прямо внутрь. Мальчик его был удивительно послушным и безропотно принимал даже такие знаки внимания — лишь гортанно простонал и приник солеными губами к его рту, горячему, будто воспаленному. Грудь его дрожала и вздымалась часто-часто, будто позади было сорок два километра марафона. — Ну тише, тише, ты чего, — успокаивающе поглаживая того по спине зашептал Мирон. Кожа у Славы была мокрой, разгоряченной, бархатистой и очень приятной на ощупь — Мирон не мог насытиться ощущениями их близости. — Это я так… Не обращай внимания, — сбивчиво протянул Славка и повалился рядом с ним, утыкаясь лбом в плечо и натягивая простыню. — Чччерт, — тихо усмехнулся и растянул губы в улыбке.       Мирон видел его максимально незаметный жест — Славка рукой нырнул вниз и, мужчина готов был поспорить, ощупывал стягивающуюся дырку. Для парня это было, наверное, неловко и стыдно, только Федорова это распаляло еще сильнее.       Который это уже был по счету заход за ночь?       Только вот Мирона было не остановить — навалился сверху, грубо отодвинув Славино запястье и на две фаланги проталкивая свои же пальцы — раздался пошлый, хлюпающий звук. Слава вроде бы и обиделся — картинно, как девочка, которую обделили сладким, но Мирон выбил из него чреду нервных вздохов лишь мягкими поглаживаниями. Что же дальше будет?       Только вот что бы они вместе не творили, — а за последние пару месяцев они многое перепробовали, — самым интимным и личным всегда оставался Славин взгляд. Как бы он ни прятал глаза, как бы ни краснел и как бы ни прикрывал веки с этими невозможно нежными трепещущими ресницами, — Мирон все равно настойчиво вглядывался в синеву радужек и бусинки-зрачки. Ему казалось, что даже в темной комнате, даже через несколько стен насквозь он эти глаза углядеть сможет, и это ему, наивному, почему-то казалось самым важным и трогательным.       Наверное, Славка такой дуростью не мается — всегда думал Мирон. И был прав. Ведь Слава лишь любил его — безотчетно, верно и преданно. Ему не нужны были эти высокопарные фразы, а вот у Мирона слова лились прямо из сердца. Пускай это было стыдно, пускай слова эти мира никогда не увидят, но самому ему это было гораздо нужнее. — Ну хватиииит уже, — Слава мечется по смятым простыням, скидывает подушку на дощатый пол, железные кровати скрипят и норовят уже не выдержать такое испытание судьбы. — Хватит, — исступленно шепчет, жмурясь и пытаясь Мирона оттолкнуть.       Мирон его слезы видеть не может — пусть это вовсе и не от боли, не от обиды — все равно. И нет тут ни тупого пацифизма, ни ванильности, Мирону просто важно постичь все ступени Маслоуской пирамиды, и обеспечение безопасности своему партнеру — одна из них. Он целует его в шею напоследок и скатывается в сторону. — Все хорошо, — и жмурится от солнца, пробивающегося сквозь дряблые занавески.       Ну вот, теперь точно все на сегодня.       Как так вышло, что последнее время они друг с друга не слезали — непонятно. Мирон не то чтобы стар, но так он даже в молодости не развлекался, а тут, видимо, тридцать пять — баба ягодка опять.       Может, дело лишь в том, что теперь, когда управлять толком нечем, когда вся бумага обесценилась, когда помимо жалкой кучки во внутреннем куполе не осталось никого, у Мирона появилось непростительно много свободного времени. Не то чтобы он жаловался… Слава говорит, что даже выглядеть стал лучше, что цвет кожи стал лучше, щечки появились, но ощущение пустоты и собственной бесполезности не пропадало. Всю жизнь он так рвался, так хотел принадлежать чему-то большему, но… Но жизнь слишком любит расставлять все по своим местам. Так что вот, Мирон теперь на почетной должности пенсионера.       Но сказать, что проблем стало меньше — едва ли. — Слав? — Мм? — уткнувшись в подушку, ответил тот. — Нам ответ пришел? На письмо, которое в соседний город? — уточнил Мирон. Мало ли, может это он упустил из внимания.       Еще вместе с тем самым эвакуационным эшелоном они отправляли запрос на то, чтобы им переправили хоть немного продовольствия, строительных материалов и прочих бытовых мелочей. Пока все шло удивительно хорошо, следующие пару месяцев они могли не переживать, но что-то необъяснимое внутри грызло Мирону душу. — Нет вроде, — промычал в подушку Слава и повел лопатками — так трогательно и мило, и кожа его будто светилась от раннего ослепительного солнца.       Мирон на этой картинке залип и встряхнул головой, лишь бы отвести наваждение. Предчувствие часто его обманывало, он не принадлежал к числу тех, кто безоговорочно доверяет интуиции. Но конкретно сейчас что-то заставляло его беспокоиться.

***

      Жар медленно пробирал тело — уже октябрь, должно было быть холодно, но климат менялся. Пускай купол и защищал от палящего солнца, но воздух стремительно нагревался, Ване казалось, что они находятся в огромной теплице, и это все немилостивый парниковый эффект.       Раньше такого не случалось, пусть природа всегда билась, но таких сюрпризов никогда не преподносила. Хотя Ваня видел, как стремительно меняется природа за новой стеной — деревья пожелтели и буквально крошились, живого места не осталось, а всякая живность так и вовсе вымерла.       Природа прежнего мира сохранилась только тут, в подкупольных городах, словно на маленьких островках посреди моря выжженной земли и сухой листвы.       А еще он видел их, мутантов. Они, чудовищные, страшные, остервенело бились о практически разрушенную старую стену, будто бы взбесились. Ванечке даже не хотелось думать, что будет дальше — он лишь стянул футболку и лег на влажную, упругую землю. Фильтры нового купола мерно жужжали в полуденной тишине.       Когда-то здесь не было так тихо — дети любили играть на лужайке, где сейчас нежился Ваня, поочередно подставляя свои бока яркому солнцу.       Охре нравилось кусать его за эти самые бока — там до сих пор синели мелкие отметины. Видать, уже в детстве, когда мама рассказывала про серенького волчка, Охра вполне определился с жизненным кредо и выбрал путь антагониста, а сейчас кайфовал от мягкости Ванечкиной кожи под зубами.       Ванечка и не знал, где Охра сейчас — наверняка нашлись какие-то суперважные дела. В любом случае, у него нюх как у ищейки — он без проблем найдет Ваню, а потом, возможно, тоже уляжется рядом с ним и будет греться, гладить его по спине, а может еще что интересное придумает — как раньше искусает, оставив на память голубоватую россыпь на теле.       Ваня толком и не знал, как должны выглядеть и протекать нормальные отношения, потому был рад и таким знакам внимания, с удовольствием подставляясь. До сих пор счастливо жмурился, вспоминая ту славную попойку на день рождения Вани.

***

      В тот день даже руководство показалось в пустой семнашке — там еще осталось пару бутылок, так что проводить торжество решено было именно здесь. Вася Баста и его сотрудники долго перетирали с Мироном и Славой о чем-то за одним столом — как так вышло, что Славка теперь доверенным лицом Федорова выступал? Впрочем, неудивительно.       Пока важные дяди затирали про судьбы человечества, Ванечки напивались в хлам.       Охра отмечал будто в последний раз — и так хитро сверкал глазами, жадно поглядывая на Ванечку, что у того нутро сводило, и он предсказуемо упустил момент, когда оказался в горизонтальном положении, а рядом с ухом раздавалось горячее, прерывистое дыхание. Все эти поцелуи и рваные поглаживания уже приелись, и он лишь куснул Охру за ухо, оттолкнул его, озадаченного, и встал на четвереньки, демонстративно выпятив задницу.       Он готов был поспорить, что слышал, как за спиной громко сглотнули.       Охра, словно огромный сторожевой пес, давился выделяющейся слюной, а потом отвесил смачный шлепок прямо по ягодице. Ванечка простонал и лишь прогнулся в пояснице сильнее — его определенно ждало сегодня нечто особенное. — Напрашиваешься, котик? — вкрадчиво спросил Охра и ненавязчиво звякнул пряжкой ремня.       Ванечка напрягся и конечно же не был готов к первому удару. Задницу обожгло, а пряжка неудачно пришлась на бок, царапая металлом. Сколько ударов было — он сбился со счета, но готов был потерпеть, лишь бы Охра радовался. А по его дыханию, сбивчивому шепоту нетрудно было догадаться, насколько происходящее ему нравилось.       Ремень отложен в сторону, когда Ванечка совсем не мог терпеть. Всю круговерть рук, прикосновений, покусываний он ощущал как-то отстранено — когда тебе перекрыт кислород, а ладонь с небезызвестным «сарказмом» очень удобно помещается на шее, сжимая до синяков, — трудно думать осмысленно.       Ощущения были гораздо ярче обычного — хотя бы ради этого стоило попробовать. Ванечка ощущал себя непозволительно слабым и беззащитным, и совершенно постыдно кайфовал от этого.       Движения становились все быстрее и грубее — от этого все его тело горело, словно тут вовсе не секс, а анафема. На него капал чужой пот, от плеча не осталось и живого места — неизвестно, почему Охра его еще не съел.       Тот вечер Ваня помнил смутно — помнил только, как обессиленный повалился, и уже засыпая его накрыли пледом и поцеловали в лоб — еще бы кружку горячего молока, и было бы совсем как в детстве. Удивительно, каким заботливым Охра мог быть, как отогревал его, мерзлявого, в своих объятиях, как деликатно будил — Ванечка никогда не забудет этой неловкой нежности.       В конце концов, помнить он будет не только боль и кайф, но еще и трогательную заботу.

***

      Ванечка задремал на лужайке, но его подняли крики, буквально вырвали из сладкой дремы. Ненормально громкие в этой загробной тишине леса, они эхом отдавались по всей территории, наверняка обратив на себя внимание всех остальных. — Поезд! Там поезд!       Думать не было времени. Он подскочил и помчался, что было духу.