Birdtale - Былые чувства

«И их же ошибки сожгли в душах любовь, и они разошлись, чтоб не встретиться вновь.»

      Этот прекрасный, с первого взгляда не поддающийся пониманию, Лиственный лес, на протяжении многих лет произрастающий в лавовой пещере, именно в это время года наливался всевозможными оттенками тех красок, что были ему положены: золотой, янтарный, терракотовый, алый… Странные преувеличения для самых обычных цветов. Это была осень — то время года, когда одновременно и умирают, и рождаются новые надежды, цели, а иногда эти процессы складываются в цепочку и идут последовательно, но только в той последовательности, которой требует ситуация, в коей находились субъекты этих самых надежд.       Эти листья должны опадать, но здесь, совсем наоборот, крона извилистых, крючковатых деревьев пышнела, приобретая все новые и новые цвета. Солнце, свет которого здесь практически всегда был не прямым, а каким-то мутным и разбавленным, ласково проходился по поверхности листьев, заставляя цвета причудливо играть на свету. Ветер, как и годы назад, осторожно шевелил пряди волос. Они так и остались стоять на крыльце лаборатории, не решаясь заходить внутрь, чтобы не лишить себя всех тех мыслей, что «накапали» за время присутствия здесь… За время полного умиротворения и погружения в себя.       И те же прошедшие годы напоминали об их встрече: на то время, еще совсем растерянной девушки-синицы, так напоминающей наивную, скромную девочку, и искусственно созданной девушки-робота, уже окончательно принявшей то, что она не живая, и что в этом мире к ней, вроде, такое же отношение, как и ко всем другим, но все же, совершенно иное. Ведь она просто робот… Но робот, научившийся жить, понимать и чувствовать, принимая жизнь такой, какая она есть. Возможно, во многом на протяжении этих лет они были похожи, и так и оставались похожими, но их умы и души принимали все по разному, и. избитые временем, порождали совсем разные вопросы. — И, когда мы снова возвращаемся к этой теме, ты даже не допускаешь мнения, что, может быть, еще не поздно? — с ноткой грусти спросила Меттатон, заправляя за ухо выбившуюся прядь блестящих, черных волос. И надежда в ней не угасала, и, все же, она не могла понять, почему они так решили… — Нет, давно уже поздно, давным давно уже стало поздно, — яркости и хоть каких-то эмоций в ее голосе уже не было долгое время. Все высохло, — Надо было решать еще тогда, когда был шанс, а я даже тогда медлила. Я не хочу выдумывать и убеждать себя в том, что какой-то шанс есть, когда на деле его нет. Не стоит рушить то, что уже построено сейчас. Ведь тогда уже совсем ничего не останется.       И вновь в воздухе застыло молчание, даже ветер немного утих, а по нему, со свистом, летели разноцветные, легкие листья. Сравнивать себя с ними тоже уже было поздно. Павлин и синица устремили свои поникшие взгляды куда-то в просторы леса, даже не пытаясь обдумывать все в очередной раз сказанное друг другу; в этом уже не было смысла, да и попросту не хватало мыслей, чтобы придавать этой безосновательной истории какой-то каркас и факты.

***

      Вновь поднималась вьюга, встревоженная вспышкой давно угасших, но не потухших чувств, хоть которым уже и не было суждено вновь разгореться. Рассудок и здравый ум потуплял юношеские порывы и мечтания. Они оба сейчас знали, что раз построена такая жизнь, то не стоит ее разрушать. Без основы все так быстро рухнет… И этот поцелуй — нечто пустое, чтобы утешить себя. — И мы же понимаем, что не можем позволить себе большего, да? Уже поздно, мы все решили… — тихо произнесла она. — Нет, Фриск, — вздохнул он, чуть отдалившись от нее, — У каждого из нас теперь свои жизни, и, возможно, то, что мы тогда все разрушили — было правильным… Сейчас мы знаем, чего хотим. Мы не можем так просто разрушить их жизни, чтобы хоть как-то склеить свои… — И ты прав, как всегда прав…

***

      И они разошлись, так и не сойдясь на единой мысли, ведь понять ее мог только он, а его понять могла только она — и никто больше… Соулмейты в их истории не играли совершенно никакой роли, а просто являлись закрепляющим фактором. Тем фактором, что являлся основой и оправданием для того, чтобы все запечатать и прекратить. Из кармана шорт девушка вытащила зажигалку, и в воздух теперь уже взмыли не крылья, а полусожженный отрывок одного из писем, написанных ее же рукой. Ведь Альфис тогда вернула владелице оба клочка бумаги с изложением давних, исчезнувших мыслей и ощущений. Пеплом разлетелись по пространству остатки бумаги на фоне ее удаляющегося силуэта; твердые и мерные шаги уже устоявшейся, но по прежнему неизученной личности — ведь сама синица не знала, что делать теперь. Но сейчас она просто уходила, возможно, в очередной раз напомнив себе о том, что когда-то было. Спустя годы перечитала концовку романа… «Ведь когда линия пульса станет ровной, все будут любить нас» — исчезали в огне последние строки письма.