Андрюшенька-душенька

Мама Андрюши считала себя натурой возвышенной, утонченной и склонной к изящным искусствам. Проще говоря, она мнила себя художницей. Дни напролет она изничтожала дорогущие краски, хаотично размазывая их по холсту, в конечном итоге получая что-то тёмное, невразумительное и малоудобоваримое. На своих шедевральных полотнах она почему-то особенно часто любила изображать парящих высоко под облаками клыкастых полулюдей-полусобак с перепончатыми крыльями, да голых, задастых баб, кормящих пудовыми грудями толстощеких, безглазых младенцев. Картины эти успехом не пользовались от слова совсем. Сумасшедших, желающих купить такой откровенный треш не находилось, но мама все равно не унывала: — Мои работы — это мои дети! — вещала она с мечтательным выражением на лице. — Каждая дорога мне по-своему! Мое творчество еще найдет своего ценителя! Настоящие художники всегда бывают не поняты при жизни! Уродливые детища мамы увеличивались в геометрической прогрессии и уже грозили полностью заполонить всю Андрюшину с мамой четырехкомнатную квартиру, но погружённая в искусство маман не желала замечать очевидного: единственным её произведением, достойным внимания, был сам Андрюша. Вообще-то, настоящим именем Андрюши было имя Адриан — здесь тоже проявилась творческая составляющая маминой натуры. Разве могла она допустить, чтобы её сына звали как-нибудь просто, без изысков, как самого обычного ребёнка, которых вокруг пруд пруди? Конечно же нет! А Андрюша и был необычным мальчиком. Поистине лучшим маминым произведением. Этакой восточной вазой, с которой и обращались соответственно: тряслись почём зря и бесконечно восхищались. Андрюша был действительно восточного происхождения. Наполовину. О чем красноречиво свидетельствовала его внешность, далекая от славянской, но и не сильно близкая к истинному монголоидному типу. Мама родила его от корейца, который то ли проходил в их городе практику, то ли учился по обмену — она никогда не вдавалась в подробности. Единственное, что она соизволила бросить, пыхтя сигаретой на вычурном мундштуке, вдруг заинтересовавшемуся своими корнями сыну, было: «Этот ебливый кореешко не стоит твоего внимания, сынок!» Андрюша был сыном двух народов, этакой генетической модификацией, что очень пошло на пользу его внешности. Довольно крупные черные глаза со слабым намеком на раскосость, полноватые, чувственные губы, прекрасная, гладкая кожа, немного отдающая в желтизну, аккуратный нос, высокие скулы, хрупкая, но ладная фигура — Андрюша был однозначно красавчиком. На любителя, правда, но никто и никогда не смог бы отказать ему в очаровательности. Несмотря на более чем счастливую внешность и двадцать пять полных лет, Андрюша все еще оставался девственником. Девушки, которые посягали на Андрюшеньку — а их было не так уж и много — с возмущением отметались маман, как несоответствующие её высоким требованиям. Та глупа, эта болтлива, та неаккуратна и бедна, а эта чересчур разодета — мама всегда находила недостатки в соискательницах на сердце её сына и тут же с удовольствием указывала ему на них. Андрюша с мамой соглашался и облегченно выдыхал. Жениться или даже просто заводить какие-либо отношения с представительницами противоположного пола он не желал по одной простой причине — ему нравились парни. Точнее, один-единственный парень. Это было Андрюшиной страшной тайной и проклятием одновременно. В лет четырнадцать он понял, что смотреть на задницы одноклассников ему гораздо интересней, чем на те же места его одноклассниц, а в пятнадцать он влюбился. Влюбился сильно, неистово, трепетно и безнадёжно. Как можно влюбиться только в пятнадцать лет. Мечтой его грёз стал лидер и гроза их класса Кирилл Дужников. Кирилл был великолепен во всем: и в учёбе и в спорте и в… Да просто невозможно было найти что-либо, в чем его одноклассник не блистал. Внешностью природа тоже его не обделила. Красивый, высокорослый брюнет с карими, бархатными очами, он буквально поработил тогда Андрюшино воображение. Бесконечные мокрые сны и дрочка чуть ли не до судорог в верхних конечностях, в туалете, под заботливое мамино: «Адриан, у тебя проблемы с кишечником? Ты ведь не вылазишь из клозета! Это же ненормально, сыночек!» — вот что сопровождало его помешанность на этом сногсшибательном парне. «Ебливость» непутевого папаши-корейца, видимо, передалась Андрюше по наследству, но не находила никакого другого выхода, кроме как в ожесточенной мастурбации и несбыточных мечтах о хорошем, крепком члене. Члене этого невыносимо прекрасного и такого же ужасного человека. Ужасен он был не оттого, что как-то по-особенному плохо относился к Андрюше — Кирилл его практически не замечал — а в том, что ежедневное лицезрение этой ходячей сексуальной мечты подтачивало и без того не очень устойчивую нервную систему Андрюши. Оказавшись случайно рядом с Кириллом, Адриан всегда краснел, бледнел, покрывался мурашками, холодным потом и мысленно, сотню раз, проваливался под землю. Слава всем корейским богам, Кирилл не имел привычки смотреть на всяких там задохлых ботаников и, конечно же, не видел всех этих Андрюшиных метаний. Так продолжалось до поры до времени, пока не случилось нечто, что заставило Кирилла наконец-таки обратить на время свой светлый взор на неприметного одноклассника. Но лучше бы он и дальше не замечал его. Насколько проще была бы тогда Андрюшина жизнь. По крайней мере, его любовь не разрослась в его душе до таких ненормально огромных масштабов. В тот день мама сломала ногу и не смогла приехать за Андрюшей в школу. Ее старенькая Лада Калина каждый день поджидала его у школы, после уроков — мама всегда находила время, чтобы доставить обожаемую кровиночку домой в целости и сохранности. Сложный перелом бедренной кости не позволил ей сесть за руль. Хотя, она, говорят, порывалась это сделать. О том, чтобы идти домой одному, не было и речи. Вызвать такси и добраться на нем? Вы что! Такое даже не обсуждалось. Он же китайская ваза династии Мин, бля! Только корейская… Пипец начался, когда его не ждали. И явился он в виде родной тетки его матери — Татьяны Васильевны — дамы преклонных лет, обладающей впечатляющими габаритами, зычным голосом и неуемной, бьющей через край энергией. Закончился последний урок, и ребята как раз собирались домой, споро закидывая учебники в сумки. Кирилл с окружающей его свитой были уже почти на выходе из класса, когда дородное тело двоюродной бабушки Адриана встало неубираемой помехой на их пути. — Андрюшенька! — громко гаркнула родственница, ища Андрюшу глазами. — Ты ведь здесь, малыш? Мама сломала ногу и попросила проводить тебя до дома, душа моя! Андрюшенька испуганно замер и попытался слиться с поверхностью. Мысли ранеными птицами заметались в его бедной голове. Кто ее сюда пустил? Какой же это невыносимый позор! Кирилл! Кирилл все это видит! Почему нельзя умереть сразу же, не сходя с места? Слиться с поверхностью не получилось. Острый, наметанный глаз бабы Тани почти сразу вычленил его тонкую фигурку среди массы школьников. Она радостно заулыбалась, бочком протиснула свои роскошные телеса в дверной проем и довольно-таки бойко кинулась к нему. — Вот ты где спрятался, детеныш! — бабушка ловко сцапала и потащила его, обалдевшего и почти не сопротивляющегося, на выход. — Вот, теперь я доставлю тебя к месту в полной сохранности, лапонька! Кушать не хочешь? — она нежно потрепала Андрюшу по волосам. — Я пирожков с капустой принесла. Могу сейчас дать пожевать. А дома — варенички с вишней и блинки. Писать-то не хочешь? Если что, иди, я подожду! Если от стыда можно было бы испепелиться, Андрюша был бы самым счастливым человеком на свете. Но, к сожалению, он этой сверхспособностью не обладал, поэтому ему пришлось позорно тащиться вслед за прущей танком бабой Таней и плавиться от ужасного, нереального стыда. Он был очень хорошим, воспитанным мальчиком и не смог отдернуть руку, или сказать что-либо грубое бабушке. То, что подняло бы его в глазах одноклассников хоть немного. Боялся обидеть пожилую женщину, несмотря на больные ноги, приковылявшую в школу по просьбе его ненормальной маман. На следующее утро, когда Андрюша переступил порог класса, один из шестерок его обожаемого Кирилла, Филипп Огурцов, тут же подвалил к нему: — А вот и детеныш наш пожаловал! А ты пописал перед уроком, малыш? А покакал? А подгузничек бабуля тебе не забыла сменить? — Огурцов вытянул губы трубочкой, театрально похлопал ресницами и снова преувеличенно-ласково засюсюкал: — Пирожочков-то поел, маленький? С капусточкой? А ведь они вызывают неконтролируемые газики! Ты не сильно упукался, малыш? Может, тебе вставить газоотводную трубочку? Класс грохнул. Это было действительно смешно. Всем. Но не Андрюше. Он окаменел, залился краской по самые уши и почему-то беспомощно посмотрел на широко улыбающегося Дужникова. Кирилл сидел за партой с Янкой Нестеровой и нежно приобнимал ее за тонкую талию. Встретившись глазами с Андрюшей, он хищно улыбнулся: — Да ты, Андрюшенька-душенька, никак плакать собрался? А ну, хватит уже ребенка третировать, Огурцов! А то сам памперс менять ему будешь! Класс впал в истерику. Смеялись все. Не смеялся только Андрюша и все так же хищно усмехающийся Дужников. Андрюша затравленно и несчастно смотрел в карее, бархатное великолепие глаз Дужникова и падал, падал и падал в эту их затягивающую бездну. Мечта его грез потешалась над ним, а он стоял и думал, что как бы хорошо было бы свалиться сейчас замертво, чтобы не чувствовать всей этой раздирающей, сжигающей и стирающей его в порошок боли! Градус отчаянья Андрюши, видимо, был настолько велик, что Кирилл вдруг прекратил щерить в улыбке свой великолепный рот и расслабленным, королевским жестом повел рукой, призывая к вниманию. Хохот постепенно начал стихать. Почти не повышая голоса, Дужников произнес: — Быстро заткнулись все! Хорош уже ржать, совсем засмущали ребёнка! — Кирилл озорно взглянул на сжавшегося в жалкий комочек Андрюшу и снова почти неуловимо улыбнулся. — А ты, Андрюшенька-душенька, не бойся, они тебя больше обижать не будут. Если что, ко мне обращайся. Нагну любого — мало ему не покажется! Понял, детеныш? Андрюша промычал в ответ что-то нечленораздельное и с ужасом осознал, что в его душе только что взорвалась сверхновая и влип он теперь в Дужникова еще больше. Хотя, казалось бы, куда уж больше-то? Но нет. Андрюша понял, что если раньше он был просто очарован этим эффектным брюнетом, то теперь он окончательно и бесповоротно утонул, захлебнулся и завяз в нем. Влюбился так, что как будто на всю жизнь. До самой-самой смерти. Навсегда. Согнул его Дужников в дугу. Покой после этого Андрюше только снился. Его маленькое сердечко сгорало в пламени неразделенной любви, рвалось в клочья и тут же возрождалось только от одного косо брошенного взгляда так горячо любимого объекта. За Андрюшей в классе закрепилась дурацкая кличка, которую, с легкой руки, дал ему Кирилл. Из Адриана Душнякова он превратился для всех в Андрюшеньку-душеньку. Правда ненадолго. Сначала длинная кличка трансформировалась в более короткую «Душеньку», а затем уже и вовсе в слово из трех букв — «Душ». Негативно-снисходительный подтекст этого прозвища со временем исчез, и Андрюша уже не вздрагивал, когда к нему так обращались. Позорно вспыхивал и тушевался он только тогда, когда сам Дужников обращался к нему. И только он называл его полным прозвищем, то бишь «Андрюшенькой-душенькой». К счастью, это случалось совсем не часто — Кирилл жил своей лидерской, наполненной девичьим обожанием, жизнью и очень редко проявлял интерес к Андрюше. Иногда, видимо от скуки, Кирилл хватал его за шкирку, вертел туда-сюда, рассматривая как какую-нибудь удивительную зверушку, и, усмехаясь, лениво тянул: — Ну че, Андрюшенька-душенька, никто не обижа-ает мою китайскую обезья-анку? Если что, ты только скажи дяденьке Кириллу, он бы-ыстро разбере-о-тся! Андрюша краснел как вареный рак, опускал глаза в пол и старательно мотал головой — нет, мол, не обижают! — а сам в душе буквально замирал, с жадностью впитывая запах Кирилла, его голос у себя над ухом и даже грубоватые прикосновения его рук. То, что Дужников обзывал его «китайской обезьянкой», нисколько не обижало Андрюшу. Ведь он прибавлял к этому обзывательству слово, за которое он мог простить Кириллу все. Это было слово «моя». «Моя китайская обезьянка», «Андрюшенька-душенька» — да если не брать в расчет слегка пренебрежительный тон, каким все это говорилось, то это же была практически ласка! Выпустившись из школы, Андрюша лишился возможности лицезреть объект своей всепоглощающей страсти. Жизнь потеряла смысл и стала бесцветна и скучна. Даже поступив в престижный институт, он так и оставался одиночкой. Тут уже дело было не только в неразделенной любви. Болезненная застенчивость Андрюшеньки не шла ему на пользу. Да еще и мамина ненормальная одержимость своей хрупкой, чуть раскосенькой собственностью, в лице Андрюши, делала свое чёрное дело. Отпустить от себя свою великовозрастную деточку? На день рождения однокурсницы? Да еще на всю ночь? Да как можно даже заикаться о таком! Празднование Нового года на загородной даче одного очень симпатичного однокурсника? Да у мамы сердце разорвется на мелкие кусочки, если Адриан посмеет подсунуть ей такую свинью! Так и жил Андрюша. При довольной собой маме и своих несбывшихся мечтах. Ведь он был очень послушным и добрым мальчиком… * * * Как-то раз, под утро Андрюше приснился Дужников. Он гладил его по голове и молча улыбался. Карие глаза лучились нежностью. Он поцеловал Андрюшу в висок и сказал: — Думаешь, любви нет, обезьянка? Но ты ведь даже и не пытался! Андрюша проснулся весь в поту, с гулко бьющимся у самого горла сердцем. Некоторое время он бездумно пялился в потолок, разминая налившийся стояк и пытаясь успокоиться. Что именно в словах приснившегося Дужникова вызвало у него такую бурную реакцию, было не особо и понятно, но теперь-то он точно знал, что с него хватит. Он прожил уже четверть века, но все так же оставался маменькиным сынком, девственником с нереализованными голубыми наклонностями и морем нерастраченной нежности. Уже прошло десять лет, как любовь огненной лавиной ворвалась в его сердце, но из-за неразделенности завяла, затухла и покрылась болотной ряской. Он был бы и рад найти новую любовь, но для этого он был слишком неопытен и безмерно застенчив. Поэтому и приходилось лелеять те давнишние воспоминания. Хотя и вспоминать-то по большому счету было нечего. Он сам все больше и больше увязал в болоте обыденности. Его жизнь была почти невыносимой. Мать душила заботой и вытягивала из него деньги на краски и холсты для своих картин — благо ему удалось найти достойно оплачиваемую работу, заставляла приходить домой не позже девяти вечера и не позже десяти ложиться спать. Плыть по течению унылым говном не хотелось, и он давно бы съехал от матери на съемную квартиру, но при его попытках это сделать она сразу же включала театр одного актера: хваталась за сердце, тяжело, надсадно дышала и умирающим голосом просила Андрюшу вызвать ей скорую. Андрюша всегда терялся, послушно бежал к телефону и выполнял все прихоти своей артистичной маман. В душе он понимал, что это было лишь грубым манипулированием его сыновними чувствами, но все равно всегда велся. А вдруг ей действительно плохо? На днях он случайно приобрел абонемент в фитнес-клуб. И это было очень кстати. Коллега по работе продал ему его за полцены. Он переезжал в другой город и абонемент был ему больше без надобности. Андрюша давно хотел заняться своей фигурой. Собственная худоба его раздражала и казалась уродливой. Это было далеко не так, но кто бы ему доказал обратное? Наконец-то он решил расстаться с прошлым и начать действовать. Прощай, так и не случившийся в его жизни Дужников Кирилл! Все! Пора было заталкивать побитую молью, никому не нужную школьную любовь на дальнюю полку и приниматься за поиски новой. Пойти в тот же гей-клуб, например. Не изнасилуют же его там, прямо с порога? Волков, как говорится, бояться — в лес не ходить. Но это после того, как он немного подкачается и обретет чуть больше уверенности в себе. А то ведь он так и просидит всю жизнь матушкиным приложением, в окружении её отвратительных картин, так и не познав то, о чем так всегда мечтал! Андрюша улыбнулся и счастливо вздохнул. Сердце сжалось в сладком предчувствии. Ну, пожалуйста! Пожалуйста! Пусть этот сон принесёт ему счастье!