Dance with Gloria

      Город с высоты десятого этажа векторами расползался за краем крыши. Мерцание машинных огоньков становилось все реже, мягких окружностей фонарей – все больше, где-то вдалеке пожелтел и начал переливаться белыми вспышками узкий треугольник Эйфелевой башни. Осталось только дождаться, когда зажжется прожектор на ее верхушке. Спуститься отсюда ввиду особой, странной планировки здания – отсутствием лестницы между восьмым и девятым уровнями – можно было только на лифте, но девушка, напряженно всматривающаяся в горящий у горизонта символ Франции, не собиралась этого делать, и вовсе даже не из-за своей давней клаустрофобии. Она спрыгнет – она так решила. Задумчиво вынув невидимки из прически, девушка отвела взгляд от башни. Там, внизу, на асфальте, ее безжизненное тело однозначно будет живописнее выглядеть с распущенными волосами. В какой-то мере, получится символично, не зря взято имя Глуар. Разбившаяся от удара о твердо-глухой мир, у подножия полузаброшенного центра искусств, прекрасная «слава». На этот раз ее гений не сможет равнодушно проскользнуть мимо, ничего не заметив, он поймет, пусть слишком поздно, но наконец-то поймет, как нуждался в ней. На мгновение замрет, залюбовавшись линиями распростертых по земле рук, и лишь затем начнет кричать, может быть, плакать, и отчаянно жалеть о том, как обходился с Глуар, пока она дышала с ним рядом. Молодой итальянский хореограф пленил девичье сердце с первого появления на просмотре – чужого, между прочим, проекта, что не имело в итоге никакого значения. Больше половины участников задержалось выслушать предложение Микеланджело. Для всех оно оказалось тем, от которого невозможно отказаться. Выдав пару запутанных фраз и разрешив обращаться к себе сокращенно, удивительный гость небрежно бросил куртку в угол, и вышел в центр зала. Кажется, Микеле танцевал вовсе не для того, чтобы на него смотрели, а потому, что не мог остаться безмолвным, объясняя в движении то, что невозможно никакими словами. Не ради восхищения, а по причине того, что это желание танцевать было сильнее его. Мучительно, скрупулезно доказывал свою постановку, объяснял, словно разматывая клубок ниток, всю душу. Его танец был идеален – он намного опередил свой век. Математически выверенный, безусловно сложный, бесконечно чистый. Техника исполнения, повинуясь волшебно подобранной мелодии, была абсолютна. Этот танец не согрел бы ни одного сердца, не освятил бы ни одной любви, ни дал бы ни единой надежды. Он двигался потому, что не мог не двигаться, что-то рвалось наружу, разрывая его сердце, заставляя взлетать огненной птицей над паркетом, а за стенами зала проходили мимо парижане, не зная, какой талант они упускают из виду. То, что хореограф был не так уж и молод, тоже ровным счетом ничего не меняло. Глуар влюбилась, не подозревая до Микеланджело, что способна вообще испытывать подобные чувства, и не придерживаясь иллюзий – обладая слишком атлетичной фигурой, плоской грудью, коротковатой шеей и техническим складом ума претендовать на повышенное внимание Микеле не стоило и в мечтах. В начале и это Глуар почти не волновало. Вдохновение новым видением танца придавало ей сил и внушало надежду, что хотя бы как профессионала ее оценят. Не в первой было пробиваться из кордебалета в солистки, не сверходаренная, но невероятно упорная танцовщица с детства преодолевала помимо конкуренции предубеждения отца-финансиста и опасения матери, бывшей балерины, добровольно чахшей в золотой клетке и до ужаса не желавшей повторения дочерью своей судьбы. Словом, Глория умела терпеть и добиваться цели, рано или поздно. Все было не так с Микеле. Слухи о его гомосексуализме развеялись через пару дней, а уже через пару недель выяснилось, что он не пропустил ни одной юбки в труппе. Кроме нее. Глуар чуть было не подумала, что хореограф боится, но нет – он ее просто игнорировал, не ругал и не хвалил, ограничиваясь приветствиями и общими поправлениями. В тот день она набралась смелости заговорить с Микеланджело, ей хотелось сказать о многом – о его безумном концепте спектакля, о своих идеях продвижения постановки, о том, что будущее джаза-модерна за такими, как он… Итальянец слушал предельно серьезно и в то же время его темные глаза смотрели куда-то сквозь. Глуар начала шептать и путать слова – речь к постановщику она специально подготовила на его родном языке, изучаемом в колледже. Реакции не последовало, она, наверное, могла спокойно перейти хоть на немецкий. Вдруг Микеле улыбнулся кому-то за ее спиной, нежно погладил девушку по щеке и выпорхнул в коридор, выдавив на прощание «скоро вернусь!». Покинутая танцовщица едва сдержалась, чтобы не опуститься на паркет и не зарыдать в голос прямо у станка. Все напрасно. Ему совершенно плевать на ее существование, как в шоу, так вне. Спектакль назывался «Полет», и Глуар так стремилась сделать этот полет ярче, воздушнее, запоминающимся широкой публике, но… похоже, не выйдет. Ее понимание и ее любовь к его искусству были Микеланджело не нужны. Значит, и сделать она для него ничего не может, значит – и незачем жить. Ее последний взлет будет короток и не забываем, к зыбкому лучу далекой башни. Глуар резким жестом вытерла слезы. Единственное, о чем она жалела, это что она не увидит его будущих творений. Если они будут, - закралась предательски пахнущая сомнением мысль будто бы с очередным порывом холодного ветра на высоте, - а если Микеле не поставит больше ни одного танца, съедаемый чувством вины за твою смерть? Не заберешь ли ты за собой его право на продолжение?.. Глуар испуганно отступила назад, от края. Всхлипнув, бросилась было в лифтовой шахте, но тут же остановилась. Только не туда! Железный лязг, донесшийся до ее слуха, послужил определяющим знаком: пожарная лестница. Редакция журнала, офис которой располагался на восьмом, в ночь перед выпуском обычно закрывалась поздно. Шанс на то, что неспящие верстальщики впустят Глуар имелся, однако до них она так и не добралась. Передумав прощаться с миром, взглянуть вниз было жутко до пересохшего горла, вспотевшие ладони судорожно сжимали проржавевшие перекладины, а земля все еще оставалась далеко с неправдоподобностью китайской акробатики в Лебедином озере. Ловко перебирая ногами, Глория молилась не упасть, когда в окне девятого этажа, одном из принадлежащих репетиционному залу, померещился приглушенный свет. Но там уже никого не должно было находиться! Неудачная беседа состоялась между Микеле и Глуар часа три назад и танцовщица готова была поклясться чем угодно – он не мог ждать ее. Забыв об осторожности, притянутая загадочным светом переместилась на выступающий карниз здания и зашагала в направлении оконного проема, не давая себе успеть снова испугаться. В то, что предстало за стеклом с непривычного ракурса почти ставшего родным помещения, заставило бы отказаться поверить в реальность любого. В студии действительно был Микеланджело. Стоя на коленях и приняв в немыслимую позу, он водил одной рукой по паркету, подсвечивая другой с помощью карманного фонарика. Неужели он сидел здесь столько времени?.. Глуар дернулась было назад, опасаясь оказаться застигнутой в непрошенном наблюдении, но оступилась и чуть не осуществила свое первоначальное суицидальное намерение. К счастью, она сумела схватиться за прилегающую к раме слева водосточную трубу. На шум, вероятно, Микеле разогнулся и молниеносно метнулся к подоконнику. Втягивая дрожащую Глуар внутрь и помогая ей спуститься, он не произнес ни звука; когда же она очутилась в безопасности, последовал закономерный вопрос: - Что ты тут делаешь? Неоново-белое сияние фонарика, бездумно брошенного против зеркальной стены, отражалось в той, извлекая из тьмы свернутый спальный мешок и рюкзак; и не водил руками по полу хореограф, а писал на куче листов раскиданных по залу, или рисовал, этого Глуар точно не разглядела. Но и прочего было достаточно, чтобы пожать плечами, как можно более ехидно парировав: - А ты? Впервые перед ней Микеланджело по-настоящему смутился. До Глории дошло окончательно – итальянец жил в зале, тайком от коллег и хозяев, ему просто некуда иначе было податься в чужой стране. - Я тебя не выдам, - прошептала она, касаясь запястья Микеле, вжавшему голову в плечи. - Я тоже! – он улыбался ей, ей одной, и оттого улыбка в окутавшем их полумраке казалась особенно волшебной. - А откуда ты знаешь итальянский? – поинтересовался внезапно хореограф, той самой фразой добавляя атмосфере совсем сверхмерной странности. Сердце пропустило удар, и Глуар безошибочно почувствовала, что всё сейчас в ее руках. От ее ответа зависит чуть больше, чем жизнь или смерть средней балерины. - Я.. я влюблена. В Италию. С самого детства. Сейчас я не мечтаю ни о чем с той же страстью, как жить в этой стране.