Neither right nor wrong

Примерно за неделю до нового года разворачивается катастрофа. Намджун, Хосок и Юнги сидят в студии и пишут тексты (Киму для сессии, Мину для диплома, Чону для «чтобы были»). Мысленно они стараются делать это почти круглые сутки, но практически выходит дай бог раз в неделю. Юнги очень нервный. У него только три мелодии и два текста (без минуса) на диплом. Парни его успокаивают, мол ещё полгода, и у старшего вырывается, что у него нет этого времени. Намджун подозрительно косится, но молчит. Хосок пишет Чимину, чтобы они (с Тэ гуляют) принесли им кофе. — Как «проёбываться» на литературном языке? — Юнги с блокнотом в руках меряет комнату шагами. — А ты проебался? — хмурится Намджун, смотря в монитор. — О чем ты, блять? — Облажаться? Оплошать? Совершить ошибку? — игнорирует Намджун. Он умный, он не знает в чем дело, но знает, что оно есть. Юнги тяжело выдыхает и что-то записывает. Потом зачеркивает и опять пишет. Минуту перечитывает и подходит к компьютеру, листая файл. — Хён, ты потолстел? — говорит Намджун через некоторое время, когда Юнги заканчивает насиловать мышку и выпрямляется. Ким сидит в кресле рядом же. — Да он не жрет же. — с диванчика фыркает Хосок. — Тогда, что это? Минута молчания. Чон выдыхает скептически и подходит к столу с другой стороны, наклоняется вперёд, облокачиваясь на черную поверхность, и смотрит на торс Юнги. Тот пялит в монитор. Хосок хмурится и переводит взгляд на Намджуна. Ким губы сжал и смотрит напряжённо. — Хён? — тянет Хосок. Младшие выжидающе глядят на друга, уже понимая, что это, но всё еще желая подтверждение из первых уст. Юнги поднимает глаза перед собой и шумно-недовольно выдыхает. Он сводит брови к переносице и кусает губы изнутри. — А вы как думаете? — почти шипит он. — Ты беремен? — сглотнув, говорит Намджун. Юнги кидает безучастный, но уверенный взгляд на обоих парней. — Какого… то есть, — Хосок вздыхает, подбирая слова. — Ты от кого забеременел? — аккуратно говорит парень, чтобы не спровоцировать и без того злого друга. — Какая, блять, разница? — выплевывает Юнги. — Почему это всем так, сука, важно? — уже более риторически выдает он. Его бесит это, пиздец, как бесит. Почему всех волнует Сокджин в Америке больше, чем страдающий тут Юнги?! (страдающий — фигура речи, Юнги не страдает, он слишком сильный и независимый, чтобы страдать). — Хён, что ты собираешься делать? — после почти полминуты тишины спрашивает Намджун. — Аборт ещё не поздно? Вроде есть что-то с умерщвлением… — Хосок сглатывает часть последнего слова из-за крайне выразительного взгляда Юнги. — Хён, это… это ребенок, это большая ответственность. У тебя диплом, как ты… как ты сможешь совместить всё это. — Ты думаешь, я, блять, специально? Я в курсе, что такое ребенок. И я собираюсь оставить его себе. — Юнги почти скалится. — Хён, кто отец? — вкрадчиво интересуется Намджун. — Тебя ебет? — Только не говори, что ты не знаешь. Вот тут дежавю. Неужели даже друзья Юнги допускают мысль, что он может понести неизвестно от кого. Он действительно выглядит таким безответственным и дурным? Ну нет же, Юнги способен на большие чувства, на любовь и бла-бла-бла. Он не ублюдок. В груди что-то сдавливает и разрывается. Глаза горячие от подступившей влаги. Юнги хочется рефлекторно сжаться и (вновь) поплакать. Но он до белизны сжимает руки в кулаки и дышит глубоко и старательно спокойно. — Пожалуйста, скажи чей это ребенок? — опять пытается Намджун. Хосока настораживает эта настойчивость. Ким же не для интереса спрашивает. — А что-то сильно изменится? — крайне недовольно хрипит Юнги. Намджун уже и хочет ответить, что да, изменится, но он обещал. — Тот чувак с моего др? Юнги от напоминания коробит. Он выходит из себя за доли секунды. Внутри всё вскипает. Злость с примесью отчаяния и дикой обиды топит Юнги под собой. Он так старательно забывал это, успокаивал свою совесть, отдергивал самокопания, чтобы просто не сойти с ума, не разбиться в конец, не покончить с собой. Вся эта колоссальная работа рушится, как-то слишком быстро и больно, оставляя свежие и глубокие порезы где-то внутри. На глазах слезы наворачиваются, но со сведенными к переносице бровями, с оскалом, со всей той поместью негатива на лице, они выглядят пугающе. — Не он это. — шипит Юнги. — А кто тогда? — молчанье. — Хён, с кем ты трахался? — чуть повысив голос, (богом клясться готов, что не специально) говорит Намджун. Юнги тяжело выдыхает, смотря на друга и тщетно стараясь сглотнуть ком в горле. — С братом твоим, блять, доволен? — гневно, но тихо отвечает Юнги. Намджун и Хосок рты открывают от удивления. За дверью слышатся шаги и смех Чимина. Юнги подхватывает свои вещи, — Не дай бог он узнает. — выдыхает Мин, перед тем как выбежать из помещения, едва не столкнувшись с Тэхёном. Намджун и Хосок выбегают за ним. Уже почти у выхода на улицу, Юнги останавливается и оборачивается на взволнованных друзей. У него влажный дорожки на щеках, но на лице всё так же неприязнь, граничащая с чистой ненавистью. — Не приближайтесь ко мне. — говорит (приказывает) он, после чего шагом покидает здание. Хосок и Намджун хотят его догнать, но уже страшно и опасно. — Что нам делать? — шепчет Хосок. — Ему надо побыть одному и… — Что случилось? — к ним прибегают малые. — Куда убежал Юнги-хён? Хосок и Намджун обмениваются взглядами. Это не их секрет, даже став его участниками невольно, они должны сохранить его. — Юнги-хён сказал, что у него будет…? — Чимин говорит аккуратно, не заканчивая вопрос и следя за реакцией старших. Те видят, что Паку известно. — Что будет? — тихо спрашивает совсем ничего не понимающий Тэхён. — …ребенок. — заканчивает Чимин. — Блять. — выдыхает Хосок и кивает в сторону их студии. Сначала они сидят несколько минут в тишине. Потом Намджун достает телефон и нервно снимает блокировку. — Что ты делаешь? — Хосок тут же оказывается рядом, останавливая друга. — Звоню Сокджину. — Во-первых, у него ночь, а во-вторых, мы обещали Юнги молчать. — чуть громче нужного произносит Чон. — Ты издеваешься? Мы не можем не сказать ему. — Сказать что? — встревает мягко Чимин. — Он… — Намджун задумывается и хмыкает (бля, упс). — Отец ребенка мой брат, я не думаю, что это Тэхён. — надеется Ким. После обращается к Тэ. — Ты же с ним не спал? — Ты правда думаешь, что, если бы мы с ним спали и каким-то образом заделали ребенка, забеременел бы он, а не я? — аккуратно старается разрядить обстановку Тэхён. — Это Сокджин-хён. — заключает Намджун. — Сначала надо подумать, что будет, если мы ему скажем, и если не скажем. — Хосок проводит ладонями по лицу и несколько мгновений прижимает их к губам. — И что сказать Чонгуку. — добавляется Тэ. — Блять. — тянет Чон. Этот факт из головы как-то вылетел. — Это разобьет ему сердце? — обращается он к младшим. — Ну он же твой брат, тебе ли не знать? — выгибает бровь Чимин. — Чонгук ничего не говорит мне по этому поводу. — Нам тоже. Но у него Сокджин-хён на заставке телефона. Но я не уверен из любви это или чего-то другого. — добавляет Тэхен. — Если мы скажем Сокджину, он что? Либо откажется от ребенка, либо при первом удобном случае утащит Юнги под венец. Если откажется, то Юнги-хён, видимо, в любом случае его оставит и как они будут жить дальше, я понятия не имею. — размышляет Намджун. — Если утащит под венец, то не факт, что из-за любви, а не просто, как благородное побуждение. А зная нашего брата, это вполне может оказаться вторым. Я не уверен, что после их ждет что-то хорошее. То есть, чувства — это же очень важно. — отмечает Тэ. — И в этих обоих случаях, Чонгуки не сможет просто быть с Сокджинни, зная, что занимает место Юнги-хёна. — Выберем то, что разобьет меньше сердец. — фыркает Хосок. — А если мы не скажем? Юнги-хён будет один, а Сокджин-хён будет любоваться с Чонгуком, даже не зная, что совсем рядом растет его ребенок? — Чимин говорит таким голосом, что не дай бог они выберут этот вариант. — Надо сказать. — после небольшой паузы начинает Намджун. — Карьера Сокджина пойдет по пизде?! — не то спрашивает, не то восклицает Хосок. — Он не продолжит обучение в Америке, зная про Юнги и ребенка. — Чон прикусывает губу и внезапно окает. — Почему ты так хотел узнать кто отец? — Намджун сначала несколько секунд не понимает, а потом хмыкает. — Я ненавижу своего старшего брата, потому что он заставил меня хранить секретов больше чем хранит ФБР. — парни выжидающе смотрят на друга. — Правда информация устарела, но возможно, они могли бы быть вместе. — Намджун кидает взгляд на Тэ. — С чувствами. — Так-так, поподробнее. — тут же интересуется Чимин. — Как я знаю, Сокджин и Юнги ещё в школе первый раз поцеловались. И есть небольшой шанс, что они когда-то тогда же и потрахались первый раз. — объясняет Намджун. — Что? — не то, чтобы это всех удивило, хотя, да, вообще-то удивило. — Типа, кхм, обменялись девственностью? — уточняет Чимин. — Ну, да, это долгая история. И там это их любимое, блять, «не говори никому» на каждое второе действие. Но как бы я не уверен, что это если и было, то именно обоюдное желание, а не просто, чтобы иметь опыт на будущее. — У меня такое чувство, что это только усложняет ситуацию. — Выдыхает Хосок. — Они не разберутся сами. — Чимин очень напряжённо о чем-то думает. — Юнги-хён мне сказал, что не смог сделать аборт. Отсутствие денег как-то нелогично. То есть, нет денег на аборт, но есть на воспитание?! Для Юнги-хёна это бред. — Хм, а какова вероятность, что Юнги не сделал аборт, потому что отец именно Сокджин? — предполагает Намджун. — И почему он тогда молчит? — говорит Хосок. — Сокджинни-хён сказал, когда мы ему четвертого звонили, что приедет во второй половине января или начале февраля. Может лучше тогда и поговорить с ним или как-то намекнуть. Он же сейчас сессию сдает или что там у него… — встревает Тэ. — Экзамены государственные. — подсказывает Намджун. — Да, он всё завалит, если узнает, что тут Юнги-хён с малышом. Я не говорю, что Юнги-хён менее важен чем учеба, но если Сокджинни слетит с универа, то по хую пойдёт девяносто процентов того, что с ним связано, включая меня, Намджунни и Юнги-хёна. — Это так. — подтверждает Намджун. — Ладно. Тогда дождемся его. — заключает Хосок. — Надо написать Юнги, нормально он там или как. Юнги не нормально уже давно. Он идет домой взвинченный и бешеный. Ему не нужно чужое сочувствие, чья-то поддержка и тем более ему без надобности чертова жалость. Ему не нужны подачки. Он сам справится, он всё сможет сам. Легко обвинить того же Сокджина в том, что не предохранялся, или самого Юнги в легкомыслии. Но это бесполезно. Ничего не изменится. И тратить на это время он не собирается. Потому что на одном обозначение виновного ничего не остановится. А копаться в себе, в чувствах и мыслях — всё равно, что растягивать предсмертную агонию. Парень успокаивается (как он ещё на таблетки не подсел), когда приходит домой. Сессия у него только в январе. Универ ничего не потеряет, если Юнги не походит туда недельку перед каникулами. На взволнованные сообщения друзей Юнги отвечает только на следующий день к вечеру. Пишет, что всё нормально и пусть они отвалят от него. Чуть ли не круглые сутки он валяется на кровати. Ему ничего не хочется делать, даже диплом. Всё тошно и противно. Кушает он максимум раза два в день и из-за слабости понимает, что совершает ошибку. Но аппетита правда нет. Юнги видеть никого не хочет, а приближение праздника в разы всё усложняет. За окном то и дело кто-то запускает фейрверки. Все магазины и улицы украшены, лица у людей счастливые, и один Юнги кислее клюквы. За пару дней до праздника Мин узнает, что Чонов родители чуть ли не на все каникулы куда-то увезли, даже не спросив толком их мнения. Чимина закинули к родственникам, к кажется, умирающей тетушке (которая всё умирает и никак не умрет), или что-то такое. Намджун предлагает Юнги прийти к Кимам на квартиру, но парень отказывается. И, чтобы выглядеть убедительно, на три сообщения расписывает, почему хочет побыть один, как он себя чувствует, и что всё нормально, и в окно он не выпрыгнет (петлю не наденет, руки не порежет, таблетками не закинется и дальше по списку). Намджун три часа ебет ему мозги и просит быть с ними. Юнги честно все три часа терпит насилие и максимально адекватно реагирует на друга. Ким в конце концов сдается и кидает какую-то обидку-угрозу. От Намджуна это не очень страшно. К тому же, Юнги в таком положении, что к нему притронуться нельзя — рассыплется. (Тэ и Джун тоже уезжают к родителям. У мелкого День рождения). Юнги в этой всей своей ситуации даже находит какой-то маленький плюсик (к нему недопустимо насилие, физическое покрайней мере). Но всё еще много больше минусов. Например, в этот же день в магазине он это особенно ярко ощущает. У Юнги кольца нет. Но есть живот. А с бледностью, выраженными в лице недосыпом и плохим образом жизни, у всех недалеких это вызывает либо чрезмерную, до жути бесящую жалость, либо показушный и какой-то надменный упрек. Почему-то только сейчас парень начинает почти физически чувствовать, как некоторый дамы воротят от него нос, люди в возрасте фыркают в его сторону и еще бормочут недовольно (почему всем обязательно надо сунуться не в свое дело?!). Минут пять Юнги не может сосредоточиться и понять, что за рис держит в руках. Парня самого воротит. То ли от себя, то ли от всех этих людей. Но не совесть его мучает. Горло сдавливает и начинает тошнить, мурашки носятся по телу и тяжесть в ногах. Юнги где-то слышал, что в его положении увеличивается чувствительность. Но он правда думал, что к свету там, к температуре, но никак не к чужим негативным эмоциональным порывам. Вообще-то неприятно. И Юнги правда надеется, что никому не взбредет в голову еще и сказать ему о своем мнении. Хотя бы потому что парень не спрашивал. Свобода слова — это круто, но пусть все эти люди оставят свои доводы при себе. Возможно (и скорее всего) Юнги себя в большей степени накручивает, но контролировать это не получается. У него в принципе мало что сейчас получается контролировать. Хотя бы дрожь в руках, когда он оплачивает покупки. Юнги предпочел сконцентрировать все усилия на том, чтобы не сдаться и действительно не сделать с собой всё то, что пару часов назад он обещал не делать Намджуну. Новый год он проводит в относительном спокойствии. Сидит дома и даже получает поздравления от Сокджина. Тот тоже в гордом одиночестве остается бездельничать в общаге. Юнги спрашивает, почему Ким не идет отмечать с одногруппниками (у него там есть приятели, это точно) и старший сетует, что все разъехались. Мин приглашает его в свой мир («Welcome to my world»). А потом "Один дома" (все части) смотрят через сеть вместе, болтают мило так, соскучились на самом деле жуть. Когда Мин слышит нежное и такое родное «Юнги-я» в колонках (аудио-связь в приложение), то прям таки млеет. В улыбке расплывается и впервые за долгое время чувствует не боль и обиду, а что-то приятное, щекочущее внутри (на секунду даже проскальзывает игривость и отвешивает леща парню, а он хихикает как дебил). Юнги живот гладит и правда очень хочет рассказать Сокджину, но также сильно боится. Мин так не трусил с прошлой жизни. Ну и в какой-то момент разговор заплывает в гавань Чонгука. Юнги против мелкого ничего не имеет. Он его правда любит. И на правах лучшего друга старшего брата, готов защищать мальчишку едва ли не ценой своей жизни. Чонгук ладный и наглый (второе Юнги особенно любит, конечно, от случая к случаю). И, наверное, Чон больше достоин Сокджина чем он. Ну, зато у него будет малыш. Где-то там минут пять Юнги под спокойный голос явно улыбающегося друга (?) пытается беззвучно плакать и утирать слезы (ебаные гормоны). Он даже не почувствовал ничего из того, что предшествует обычно рыданиям. Это уже смехотворно. Общаются они до тех пор, пока Юнги не начинает клевать носом. Спать он уходит довольный, но немного пустой. Ему до искусанных в кровь губ и головной боли от напряжения не хочется терять Сокджина. Терять эту крепкую и настоящую дружбу (?). Кажется, это одна из самых дорогих ему вещей. А их так немного, что Юнги кровью харкать будет, но не допустит даже мизерного шанса всё испортить. Каникулы проходят спокойно. Впервые за долгое время Мин пишет годный текст (даже полтора). Сериалы и фильмы смотрит, тщательно следя, чтобы там не было любовной драмы. Книгу дочитывает одного из любимых зарубежных классиков. Еще одну начинает. Не курит, не пьет, ест по три раза в день, спит по десять часов и действительно лучше себя чувствует. И так целых две недели. А потом начинается сессия.