Радуга Камаргу

                    Данил замолчал, продолжая рассматривать декор потолка.       Несколько минут молодые люди провели в тишине, нарушаемой лишь треском дров в буржуйке. Эля, желая как-то поддержать его, разрывалась между намерением обнять его и боязнью, что её жест будет воспринят как жалость. Её рука то поднималась, то опускалась обратно на лавку. Наконец, она несмело коснулась волос Данила, слабо потянув за каштановую прядку.       — Мне очень жаль, — охрипшим голосом сказала Эля. — Печально, когда боль причиняют самые близкие люди.       Она костяшками пальцев осторожно погладила его по виску.       — Я хочу вернуться в прошлое, чтобы запереть эту чёртову дверь на замок, и чтобы то, что произошло, не случилось, — сквозь зубы произнёс Данил, закрыв глаза тыльной стороной ладони.       Эля убрала руку.       — Содеянного не воротишь, — аккуратно подбирая слова, сказала она. — Однако в твоих силах построить новое будущее, где ты сможешь быть счастлив. Первый шаг уже сделан.       — Я никогда не смогу отмыться от проститутского прошлого, что доказано недавними событиями.       — Отмоешься, если простишь.       — Кого?       — Себя, родителей.       Данил не отвечал, и она продолжила:       — Есть такой приём: излагаешь на бумаге свои обиды к кому-нибудь и сжигаешь листок, а взамен от его лица пишешь себе письмо с просьбой о прощении теми словами, какие хочешь от него услышать, пусть даже в реальности он никогда так не сказал бы.       Данил хмыкнул.       — Ты пробовала?       — Пробовала, мне помогло. Не хорони себя раньше времени. Тебе всего двадцать два года и всё ещё впереди.       Данил выгнулся, чтобы посмотреть ей в лицо.       — А ты бы создала семью с бывшим проститутом?       Их взгляды встретились.       — Зависело бы от его человеческих качеств, а не от этого конкретного рода занятий в прошлом, — глядя ему в глаза, сказала Эля. — В настоящем я бы возражала против торговли телом, а прошлое не изменить. Есть другие занятия, которые, по моему мнению, намного ужаснее проституции. Работа в абортарии, например, — каждый день убивать людей.       — Назовёшь тоже кучу клеток человеком.       — Понимаешь, нет разницы, на каком этапе развития прерывается жизнь. Из этой кучи в дальнейшем сформировался бы человек. Не собака, не курица, а человек — такой же, как ты и я. Он бы родился и вырос, и стал бы чьим-то спутником, но погиб под скальпелем, когда хлопал жабрами в утробе матери. Кто лучше — тот, кто занимался сексом за деньги, или тот, чьи руки по локоть в крови тех, чьих смертей можно было избежать?       Данил продолжал следить за выражением её лица, ожидая, что подловит её на неискренности. Эля вздохнула.       — Блин, ну посмотри на это под иным углом. Ты делал других людей счастливыми. С тобой они на пару часов становились сами собой и приобретали то, чего не могли получить в обычной жизни. Это что — плохо?       — Вроде нет, — неуверенно сказал Данил. — Но никто не поймёт. Сообщать об этом при первой встрече глупо, а потом выйдет, как будто я лгал, и от этого еще тошнотнее.       Эля подавила ещё один вздох.       — Про свою ориентацию ты тоже на каждом углу сообщаешь? Ярослав же тебя не оттолкнул. Кто захочет — поймёт, а перед остальными нет смысла оправдываться.       Она взяла из ящика в барной стойке ручку и лист бумаги и положила на стол рядом с Лодыгиным.       — Те, кто тебя любят, возможно ближе, чем ты думаешь, — сказала она. — Я — спать.       Оставшись один, Данил ещё некоторое время продолжал лежать на лавке, пока поясница не заболела от неудобной позы. Лист офисной бумаги выделялся на фоне бордовой скатерти. Почесав затылок, Данил задумчиво почеркался на уголке. Он не верил в психологические ритуалы, но уверенность Эли зародила в нём надежду, что они помогут. В конце концов он хотя бы попытается. Данил выпил ещё стопку коньяку и взял ручку. Из каракулей начали складываться слова. Расторможенный алкоголем мозг подкидывал из глубин памяти новые события. По бумаге побежали строчки текста. Она приняла на себя всё, что терзало душу Данила.       Закончив писать, Лодыгин сложил лист втрое и открыл дверцу буржуйки. Помедлив немного, он бросил его в догорающий огонь. Языки пламени подхватили бумагу, опалили края, сминая, уничтожая, поглощая, превращая его боль в пепел. Когда от письма остались лишь черные хлопья, Данил закрыл печку.

***

      Лошадиный менеджмент, кроме периодических ветеринарных обработок, включает в себя приезд коваля раз в полтора месяца для ухода за копытами. Коваль специальными инструментами убирает отросший рог, корректирует форму у проблемных копыт и меняет подковы кованным лошадям.       Эля прикинула дату последней расчистки и по состоянию копыт большинства лошадей приняла решение, что пора его приглашать снова. Она набрала номер постоянного коваля клуба:       — Кир, привет. Сможешь заглянуть к нам в ближайшее время?       — Привет. Сколько голов расчищать?       — Двенадцать.       — Ок. В понедельник устроит?       — Да, конечно, в остальные дни толпы народу. Праздники же скоро.       Завершив звонок, Эля обратилась к проходящему мимо Данилу:       — В понедельник оставь всех лошадей дома. Коваль приедет расчищать. Организуй работу так, чтобы не занимать светлый коридор.       Данил перекапывал подстилку в деннике, когда его оклинул мужской голос. Он выдернул наушник. У двери денника стоял черноволосый парень лет двадцати семи, одетый в камуфляжный костюм и берцы. Его стального цвета глаза с любопытством смотрели на Лодыгина.       — Привет. Эля здесь?       — Добрый день. Здесь. Вы коваль?       Незнакомец улыбнулся.       — Да. Меня зовут Кирилл и можно на «ты».       — Данил.       Лодыгин снял рабочую перчатку и пожал грубую мозолистую ладонь молодого человека. Кир удивлённо глянул на его руку.       Эля уже увидела на стоянке автомобиль Кирилла и вышла в конюшню. Пока она выводила и ставила на развязку первую лошадь, копытчик принёс ящик с инструментами, нарядился в ковальский фартук и настроил освещение.       — У Касабланки подгнивают стрелки на передах, — сказала Эля.       Кирилл переставил инструменты поближе и зажал переднее копыто лошади между коленями. Он постучал по подошве, пощупал копытные мякиши, сунул палец в образовавшуюся ямку под стрелкой.       — Ничего страшного, — произнёс он. — Чаще крючкуйте, обрабатывайте кубатолом и с нагрузки не снимайте.       Кирилл ножом срезал лохмотья у стрелки и отросшие заворотные стенки, откусил клещами лишний рог и принялся рашпилевать копытную стенку, возвращая копыту правильный баланс. Через пятнадцать минут он закончил работу с последней ногой, и Эля поставила ему следующую лошадь, а Касабланку Данил вывел в леваду.       Когда Кир закончил расчищать, Эля позвала парней выпить чаю. Они с Кириллом болтали о лошадях, о всяком разном житье-бытье. Данил снял капюшон и, уткнувшись в кружку, исподтишка рассматривал коваля.       Кирилл был примерно одного с ним роста, но более крепкий, закалённый многолетней тяжёлой и опасной работой с лошадьми. Он обращался с рашпилем без перчаток и при любой температуре, отчего руки у него покраснели, стали грубыми и потрескавшимися. Лицо у него имело характерный загар, как у людей, которые много времени проводят на улице, хотя кожа была чистая и без признаков алкогольных возлияний. Спокойная размеренная речь без слов-паразитов производила впечатление образованного человека. Кир перехватывал взгляд Данила, и тот поспешно отводил глаза.       Лодыгин объяснял возникший интерес к этому обычному парню работяге недостатком общения со взрослыми людьми. Он уже освоился на конюшне. Жизнь вошла в свою колею по расписанию. Работа-сон — повторять шесть раз, в выходной — безделье. На секс не оставалось ни сил, ни желания. Да и трахаться было не с кем. За шесть лет проституции Данил устал от посторонних людей, а в текущей ситуации, кроме разового перепихона, больше ничего не светило.       Лодыгин решил, что приходит в себя, если незнакомцы перестали раздражать. Он долго думал над советом Эли написать письмо от имени родителей и даже мысленно прокручивал текст, но как только брался за ручку, в голове становилось пусто и на бумаге получались кривые, перечёрканные строчки, и очередной скомканный листок летел в печку. Тогда он обратился за помощью к Эле.       — Я не могу писать самому себе. Напиши ты. Пожалуйста.       Тридцать первое декабря был выходным днём, и клуб погрузился в тишину. Все работники, за исключением дежурных, разошлись по домам. Не желая оставлять Данила одного в новогоднюю ночь, Эля предупредила родных, что встретит новый год в клубе.       После обеда она отдала письмо Лодыгину. Молодой человек отодвинулся на край стола и раскрыл лист. Прочитав первую строчку, написанную незнакомым почерком, он задержал дыхание и сжал пальцами переносицу, затем молча вышел на улицу.       Проваливаясь в снегу, Данил брёл по тропинке в поле, вытоптанной верховыми прокатами. Он отошёл подальше от клуба, где его никто не видит, упал коленями в сугроб и снова начал читать незатейливый текст.       «Сынок, между нами, как это часто бывает у отцов и детей, возникали недопонимания. Ты был юн, любознателен и неопытен. Мы смотрели на твоё взросление с высоты собственного жизненного багажа и старались уберечь от ошибок, которые совершали сами.       Мы всего лишь хотели тебе судьбы лучшей, чем у нас, и в этом стремлении не заметили, что перестали быть для тебя людьми, которым можно доверить свою тайну, чувствовать себя в безопасности и быть самим собой. Прости, что не нашли время услышать, не пожелали понять твои чувства и вычеркнули тебя из семьи.       Мы принимаем тебя таким, какой ты есть. Ты наш сын и всё, что в тебе есть, — от нас. Ты вырос сильным человеком. Мы любим тебя, несмотря ни на что, и ждём домой.       Твои родители.»       С затянутого тяжёлыми облаками неба крупными хлопьями медленно летел снег. Данил поднял голову. Снежинки падали ему на лицо и от прикосновения к коже таяли. Наверное он долго просидел в сугробе, потому что в занавеси снега показался конный силуэт. Эля без седла приехала на владимирском тяжеловозе Добрыне. Не говоря ни слова, она подсадила Данила на лошадь, запрыгнула второй позади него и направила Добрыню в лес.       — Расслабься, дыши глубже, — шепнула Эля, заставляя его откинуться на неё спиной.       Плавно покачивая на своей спине всадников, конь неспешными шагами двинулся к просеке. Величественные вековые ели, наряженные в богатые ослепительно белые шубы, тянулись ввысь в торжественном безмолвии, раскинув колючие огромные лапы. Прогнувшиеся под весом снега рябины образовывали над просекой припорошенные арки, обрамлённые гроздьями ярко-красных ягод.       Данил только сейчас заметил, что у лесного воздуха есть вкус. Аромат эфирных масел, испаряемых хвоей, проникал через ноздри и оседал на языке.       — Возьми поводья, — произнесла Эля, перекладывая повод в руки Данилу. — Он пойдёт туда, куда ты попросишь.       Она сцепила пальцы на его животе Данила. Молодой человек прихватил прядку густой жёсткой гривы и неловко прижал пятки к бокам Добрыни.       — Чувствуешь, как он повинуется тебе? — шептала Эля. — Он слышит любое твоё движение. Куда ты его направишь, м?       Данил понимал, что она имеет в виду. Под ним перекатывались стальные мышцы могучего коня, который фыркал, продираясь по сугробам сквозь заснеженный лес.       — Домой, — произнёс Лодыгин охрипшим голосом. — Я еду домой.

***

      Первую половину января Эля провела на сессии. Две недели без Одинцовой тянулись для Данила бесконечно. Если днём он был занят работой, вращаясь в круговерти ежедневных забот и суматохи новогодних каникул, то вечером на него накатывала невыносимая тоска, что хоть водку хлещи вёдрами. Одновременно его беспокоила никотиновая зависимость. Однажды, достав сигарету, он вспомнил, что ему нужно плестись на другой конец комплекса, чтобы покурить, и в результате выкинул пачку в мусорку, решив, что хватит переводить скудные средства на курение. Абстинентный синдром он заедал карамельками, буквально засыпая с леденцом за щекой.       Данил считал дни до возвращения Эли. Поэтому её появлению в клубе он так обрадовался, что едва не бросился обнимать девушку. В голове Лодыгина созрел план, который он собирался воплотить в жизнь прямо сегодня. Он терпеливо дождался позднего вечера, когда они с Элей по обыкновению перед сном предавались интернет-серфингу.       Данил бесцельно водил пальцем по экрану, прикидывая, как начать разговор.       — Ты ещё читаешь яойную мангу? — спросил он.       — Да, бывает, — пожала плечами Эля.       Они снова уткнулись каждый в свой телефон.       — Мне показалось, что ты не об этом хотел меня спросить, — сказала Эля через некоторое время. — Говори, я не кусаюсь.       — Я тебе нравлюсь?       Она перестала листать форум.       — Нравишься, а что? Даня, ты задаёшь туманные вопросы.       — Трахни меня ещё раз.       Эля отложила телефон и пересела на противоположный конец дивана, уперевшись спиной в стену.       — Ты ведь хочешь меня. Я вижу, как ты на меня смотришь.       — Ну, допустим, и что?       — У меня тоже никого нет. Давай удовлетворим друг друга. Мы ведь ночуем в одной постели.       — Ок, сегодня ляжешь спать на полу, — рассмеялась Эля. — Даня, скажи честно, ты бисексуал?       — Я гей.       — Вот и ищи себе парня. У меня члена нет.       — Ты без него прекрасно обходишься. Не понимаю, почему ты отказываешься, — настаивал Данил.       — Потому что ты снова наступаешь на те же грабли — собираешься заняться сексом без отношений.       — Ты просто не анализируешь, как мы выглядим со стороны, — сказал он. — Мы разве что в туалет вместе не ходим. Сейчас ты самый близкий мне человек.       — Непривлекательного для тебя пола. То, что я, по твоему мнению, испытываю к тебе чувства, не повод предлагать перевести общение в горизонтальную плоскость. Или... — глаза Эли сердито сузились — Хан таким образом пытается отблагодарить меня?       Данил вспыхнул и ощетинился.       — Нет, я больше не шлюха, — зло процедил он сквозь зубы.       — Тогда не веди себя, как шлюха.       Он выскользнул из-под одеяла и выскочил в коридор. Эля упала на постель лицом вниз и накрыла голову подушкой. «Не было у бабы забот, купила баба порося,» — подумала она.       Данил не вернулся ночевать. Когда утром Эля пришла на конюшню, лошади уже гуляли в левадах, а он сновал с тачкой, заткнув уши музыкой. Судя по иначе сложенным попонам он спал в сбруйной на полу.       Январские праздники плавно перетекли в февральские. Данил больше не поднимал тему секса, но Эля начала замечать, будто её соблазняют. Мимолётный взгляд, эффектно оттопыренный зад при закатывании рулона сена, лёгкая обнажёнка перед зеркалом у умывальника, плавное скольжение одежды по телу, когда Данил переодевался. Изредка, ненавязчиво по каждому пункту и всё вместе это заставляло обратить внимание. Причём получалось у него абсолютно естественно и без отрыва от производства и нельзя ему было попенять, что он занимается ерундой вместо работы. «Я сверну ему шею, если застану за мастурбацией, — злобно думала Эля, глядя как Данил полощет рот, запрокидывая голову, чтобы был виден мягко очерченный кадык. — Хотя, может быть, я просто накручиваю на себя, зная, чего он хочет. Шею всё равно сверну, ибо нефиг».       Впрочем, сопротивлялась она не слишком долго. Оголившаяся поясница, когда Данил наклонился раскрючковать Касабланке копыто, стала последней каплей.       — Хрен с тобой, золотая рыбка, — сказала Эля, любуясь намёком на расположенную под поясом ложбинку. — Завтра поедем за вспомогательным инструментом. Штаны подтяни, а то Ветер за кобылу примет.       Вздрогнувший от прикосновения холодного пальца к голой коже Данил спрятал улыбку за воротником толстовки.