Старые отцовские часы

      В дверь квартиры, что располагалась на окраине городка, звучно постучали. — Меня нет дома, — пробубнил в подушку Александр, лениво сведя на бледном лбу брови.       Он второй день почти не вылезал из постели, отсыпаясь после длительного рабочего процесса.

Карстенберг был обычным инженером, который занимался проектировкой котлов и станков для местных зданий и предприятий. С военными конструкторами он не имел практически ничего общего.

      Дыхание успокоилось и Александр стал погружаться в дрёму, но слух вновь потревожил противный резкий звук. — Да кого там черт принес в такую рань?! — сонная голова поднялась с подушки и заворчала.       Карстенберг нехотя сполз с кровати, накинул старый выцветший халат и поплелся к двери, периодически задевая ногами собственную мебель и книжки на полу. Он отбил половину пальцев, прежде чем увидел в конце небольшого коридора желанную цель.       Кто-то, явно, срочно хотел видеть мужчину в это утро.       Александр все же добрался до двери и, распахнув ее, застыл с глупым выражением лица на пороге — прямо ему в глаза смотрел человек с веселой гримасой на лице. — Сандро! — на пороге стоял рослый, хорошо сложенный блондин в серой солдатской форме и, раскрыв дружеские объятия, широко улыбался старому знакомому, во все свои тридцать два зуба. — Эрвин! О, Эрвин! Как я счастлив! Как ты, брат?!       Карстенберг шагнул навстречу своему закадычному другу, товарищу со школьной скамьи и общего двора. — Как видишь, живой, — захохотал здоровяк, потрепав шатена за плечи. — Не сдох, тебе на зло, как я тебя брошу-то?!       Объятия прекратились и теперь оба смотрели друг на друга сверкающими глазами. — Давай, заходи, где был? Что видел?       Мужчины зашли в квартиру: — Да недалеко уехал, — махнул рукой мужчина. — В Венгрии немного постояли и нас отправили домой, — начал рассказывать молодой человек. — Ну, ты то как? Бледный ты, Сандро, как твои чертежи. Совсем спать перестал? — Да где уж нам, людям, спать то? А кто же работать будет? — саркастично усмехнулся Карстенберг. — Эх, из кабинета почти не выхожу, чуть не заболел, хоть отпуск дали, вот, который день отсыпаюсь. — А я с утра приехал: меня жена встретила. Ну, думаю, надо к тебе зайти, пока в «нору»* не уполз, червь ты инженерный, — усмехнулся блондин, почесав затылок. — Дочка рада, наверное, да? — улыбнулся Александр, поставив на грязную плиту чайник с водой. — Еще бы, до визга. Я ей из Дьёра жеребёнка плюшевого привез, так она с ним теперь всюду таскается, — засмеялся Эрвин, вспоминая дочурку. — Как я боялся вас всех не увидеть больше! Там пули летают, как воробьи в Берлине! Только успевай на землю ложиться. Боялся, вот зацепит сейчас и… Не увидите вы больше своего старого доброго Эрвина. — Ух, старого, ух, старого. Голова белобрысая. — Карстенберг потрепал друга за волосы.       Друзья сели за стол, обговорили последние новости и Эрвин продолжил свой рассказ: — Сижу, значит, в штабе, на дежурстве. Вдруг влетает начальник, весь такой расфуфыренный, козырек на бок. Накричал, мол, всеобщее собрание, а я здесь сижу. А я что? Мне кто сказал? Ну, я и побежал в зал. Все уже там сидят, ждут, когда объявление начнут говорить. Тут выходит командир, достает лист с каракулями и начинает читать, потом перечисляет фамилии. В итоге, вечером приехала машина и меня увезли на вокзал. Жена в слезах, дочь тоже. Ну, думаю, вернусь, а меня уж похоронили, — усмехнулся Эрвин, легонько ударив кулаком по деревянному столу. — Усадили нас цивильно и я только потом узнал, что нас под Рж… Рже… В кратце: на фронт, туда, в СССР хотят отправить. Ну, знаешь ли, тут я уж сам себя хоронить начал. Русские, черти эти, говорят, своего не отдадут… Звери, одним словом. — Звери зверями, а живые ведь, — вздохнул Александр. — Ну живые, и что? Командир говорит, что они первые напали. Ну и сам подумай: мы лучше, мы им поможем. А они сопротивляются. — Ну так может и не надо им помогать? — развел руками Карстенберг. — Вдруг сами справятся? Такие деньги уходят, а людей то сколько погибает? Ладно русских, а немцев какое число не вернулось? Слышал, в соседнем доме хозяина пристрелили? Так его жена к другому ушла, а дом пустует. Хоть живи там — всем всё равно, — Александр обиженно сложил руки на груди.       У него была очень маленькая квартира. Конечно, холостому инженеру большое жильё было без надобности, но если есть возможность, почему бы и нет, не так ли?       Вояка пожал плечами. — Не знаю, может. Мне тоже всё равно. Так вот… Австрия позади, уже въехали в Венгрию. Скучно: карт нет, сигареты кончились. Тут останавливают поезд, все выглядываем из окон: какой-то старый вокзал, везде бегают командиры. Кто-то спрашивает: «Приехали?», а начальник выкрикнул: «Нет». Ну, коротко говоря, там какой-то русский отряд засел в лесу. Наши стреляют, те отвечают изредка, но видно, что пули экономят. Через три дня мы их больше не видели. Иду по лесу: раз мимо уха свистнуло, два… Ну, я и в кусты! Подождал минуту-две, встал, опять пули. Просидел под кустом этим минут десять… — Ну ты, «заяц», — усмехнулся Александр, перебив друга. — Я на тебя посмотрел бы, инженер, когда свои патроны кончатся. Там, хочешь или нет, а прятаться будешь. Дома же семья, друг, а у тебя на плече винтовка с пустым магазином, нож на поясе и всё. Ни намека на наличие патронов, — немного оскорбленно начал оправдываться солдат. — И куда там? Эх, червь ты книжный, — усмехнулся блондин. — Не хочется, знаешь ли, с жизнью прощаться. — Ну-ну, ты это, давай оптимистичнее. Живой же. — Да как там оптимистичнее? Ну, три дня лес вычищали, уж не знаю, убили ли их, разогнали ли — нам ничего говорить и не собирались. Мы обратно в поезд. Тут приходит приказ: мол, русские, черти, отстояли город. Мы не нужны больше, вот нас домой и отправили. По пути поезд сломался, так мы ещё дня три новый ждали. Хорошо, до Будапешта доехали. Красивый город. — Не сомневаюсь, — брякнул Карстенберг и встал из-за стола, чтобы налить себе воды. — Ничего ты, Сандро, не видел в жизни… Кроме лаборатории своей, — вздохнул Эрвин. — Пошёл бы на службу, ко мне в подразделение. Форма, социальная защита, какая-то хоть оплата. А то сидишь, здоровье портишь, в своем кабинете. — Не, спасибо брат, я Гитлеру служить не собираюсь.

Александр относился к той малой части населения Германии, которым было разрешено не вступать на военную службу и, как приятный для большинства бонус, можно было не давать присягу Третьему Рейху. Не то, чтобы молодой человек не интересовался судьбой своего государства или был далёк от политики. Нет. Напротив. Он любил слушать по утрам радио, чтобы проснуться. Иногда он даже разговаривал с радиоприёмником, комментируя объявления, произносимые шуршащим голосом диктора. Фашизм как явление он старался не воспринимать — его мать была всегда против этой политики, хотя отец некоторое время даже служил в Рейхстаге, но в качестве бухгалтера или секретаря. Проще говоря, перекладывал бумаги из правой папки в левую.

— А ты не Гитлеру служи, служи стране, — Эрвин искривил губы и сморщил свой немного горбатый нос. — Не говори ерунды, ты знаешь, я не люблю эту тему, — Карстенберг залпом допил стакан ледяной воды, отчего немного сжало горло и стали болеть зубы. — Как скажешь, - блондин вновь искривил рот и пожал плечами.       На кухне повисла немая пауза. Она была немного неловкой, поэтому Эрвин решил прервать ее как можно скорее: — Я вот что хотел предложить… — вояка зевнул. Он устал в дороге, но эмоции давали ему энергию. — Нам в штабе всем раздали бумажки, талоны на бордель местный — а я же женатый. Дай, думаю, отдам Сандро, сходит, расслабится, — Эрвин подмигнул покрасневшему от неожиданности Карстенбергу. — Я? Да когда мне? — В субботу на этой неделе. Ты сказал у тебя отпуск, — сщурился голубоглазый мужчина. — Давай. Тебе не тринадцать лет, мальчик. Иди. Из разговоров наших холостых, там иностранки: то ли польки, то ли русские. В бордель, как за границу. Ну?       Мужчина протянул другу голубой, солдатский листок бумаги. Тот, нехотя, взял его и положил в карман халата. — То-то же, — блондин расплылся в довольной улыбке. — Да ну тебя, извращенец, — усмехнулся Александр. — Иди домой. Там ребенок соскучился.       На такое заявление, Эрвин громко рассмеялся, встал из-за стола и мужчины направились к выходу. — Ты подумай, слышишь? Тебе здесь одному скучно. — Я здесь бываю не так часто, чтобы скучать, — вздохнул Александр. — Ну, всё равно, — улыбнулся Эрвин, пожав своими широкими плечами. Эта привычка была у него с детства, порой он даже не замечал свой жест.       Друзья попрощались, и Александр закрыл железную дверь. Он поплелся в комнату, вновь задевая, правда уже плечами, стены. Потом опёрся о дверной косяк и улыбнувшись, нырнул в кровать, планируя ещё поспать минимум до обеда.

***

      Кровать в общей комнате была жесткая и донельзя противная — Анастасия ворочалась и никак не могла уснуть. Сухие русые волосы то и дело норовили исцарапать серые глаза. Прямоугольное лицо очерчивал свет, исходящий из-за приоткрытой двери. Шаловливый лучик пробежал по скулам и остановился на висках. Темные брови никак не могли обрести покой на величавом лбу. Мысли съедали голову изнутри. Розова не могла вспомнить ничего положительного, как будто вся ее жизнь — сплошной крах и стыд.       Перед глазами непрерывно вертелись самые противные моменты за все двадцать лет.       Настя сильно зажмурилась и резко распахнула глаза, пытаясь отмахнуться от неприятных мыслей. Однако, в голову по прежнему лезла всякая ерунда. Анастасия скрестила руки на груди и постаралась вспомнить хоть что-то положительное из своей нелегкой жизни.

Вот ей семь лет. Она в большом зале. Все сидят, шушукаются. А они, малыши, стоят на сцене и с трепетом ждут начала церемонии. Девочки в коричневых платьицах и белоснежных фартучках, на голове огромные банты, так заботливо завязанные воспитательницей в полседьмого утра. Ленты настолько объемные, что кажутся больше детской головы. На ногах аккуратные туфельки и белые носочки. Мальчики одеты не так помпезно, но тоже красиво: маленькие брючки, выглаженные накануне вечером, и сияющая чистотой сорочка с накладными карманами. На весь зал прогремели горны и внесли советское знамя. Церемония началась. Детей выстроили по порядку и каждый, подходя к тётеньке с уставшими, но добрыми глазами, должен был, отдавая честь, произнести торжественное стихотворение-клятву.

      Анастасия на несколько секунд улыбнулась и одними губами прошептала: «Наших правил ровно пять, мы их будем выполнять…». Всего стихотворения она не помнила, но несколько строчек приятно грели память о детстве.       После клятвы детишкам крепили красивый значок, на котором был изображен золотой портрет ребенка на красной звезде. Гордость переполняла молодое поколение…       Но вот, прошло детство, и настала пора стать пионером. Ребят выстроили в ряд на большой площади. Солнце жгло голову, но все стояли и ждали начала грандиозного события. Ухо вновь прорезал рокот горна. Торжественно внесли знамя. Честно говоря, вторая церемонии от первой не сильно то отличалась: те же фартучки, те же банты… Правда, сейчас клятва была длиннее и пришлось ее долго учить и репетировать, прежде чем пойти в комиссию по приему в пионеры.       Настя вспомнила, как несколько раз пыталась выговорить слово «коммунистическая».       Девочка десяти лет, хрупкая, с розовыми щеками и поднятым подбородком, чуть ли не плача лепечет: коммуничиче…коммунисиче…коммунистичечк…       Комиссия по доброму улыбается, давая понять, что ничего страшного не происходит. Увидев усмешки девочка из интерната краснеет ещё сильнее, но таки выдаёт победное «коммунистической партии» и быстрее начинает тараторить оставшуюся часть клятвы. После сказанного, к ней подходит женщина, повязывает на детскую шею красивый выглаженный красный галстук и шепчет: «Поздравляю». Её улыбка даёт Насте надежду, мотивацию, благословение на труд и на счастливое будущее…       Через четыре года Ася станет комсомолкой. Но, к сожалению, пробудет она ей не долго. Из-за невинной шалости и разбитого окна кабинета директора, в восьмом классе, с Розовой снимают это почетное звание. «Ну, ты, Настасья, учудила» — вспоминается укоризненный голос Лидии Михайловны, завуча интерната — строгой, но справедливой женщины лет пятидесяти. Растрёпанный пучок, больше похожий на комок серебристо-медовой шерсти; очки, которые постояннно сползали на вздёрнутый нос; строгое тёмно-синее платье — всё всплывало в памяти, заставляя Настю сорваться на вздох. — Эй, — с соседней кровати послышался тихий оклик. — Тоже не спишь?       Настя повернула голову и начала всматриваться в лицо незнакомки. — Ну. — Ася тихо шепнула в ответ. — Олеся. — светловолосая худая девушка шевельнула рукой в знак приветствия. — Настя. — улыбнувшись, шепнула Розова, приподняв голову с подушки. — Ты откуда? — новая знакомая хотела продолжить разговор. — Белгород. — Настя настороженно поглядывала в сторону полуоткрытой двери. — А я с Украины. — девушка приподнялась с места на локтях. — Приятно познакомиться. — Анастасия вновь улыбнулась, взглянув на свою соседку.       Вдруг, в коридоре послышались быстрые шаги.       Девушки уронили головы на подушки и затаили дыхание.       Дверь, тихо скрипя, открылась, а на пороге стоял уставший и раздраженный Януш, русскоговорящий сутенёр. Он медленным взглядом осмотрел спальню и все тридцать коек, вздохнул и уже повернулся, чтобы выйти из комнаты, но тут кто-то из девочек решил перевернуться на другой бок и кровать предательски скрипнула.       У Насти сжались лёгкие. Ещё немного и она дернется; нельзя разрушать иллюзию, что ты спишь.       Януш вздрогнул, резко обернулся, но увидев девушку, которая переворачивается под одеялом, он закатил глаза и вышел из помещения, не закрыв за собой дверь.       Настя тут же расслабилась, жадно, но как можно тише, вдыхая прохладные струйки воздуха. В глаза бил свет от лампочки в коридоре. — До завтра. — прошептала соседка. — Угу. — прогудела Ася и отвернулась, сильнее закутывая хрупкое тело в одеяло.       На улице было холодно. Снег на тротуарах поблескивал от света уличного фонаря. В большинстве окон свет не горел. Город спал, как спит птица в гнезде. Спокойно, но чутко…